Было еще несколько знакомых бакалейщиков и торговцев углем, но он им и без того задолжал.
Пастор Вундт, пожалуй, дал бы ему денег, но для Герхардта было бы слишком мучительно признаться в случившемся столь достойному человеку.
Он попробовал обратиться к двум-трем знакомым, но те, удивленные его неожиданной и странной просьбой, ответили вежливым отказом.
В четыре часа он вернулся домой, усталый и измученный.
— Не знаю, что и делать, — сказал он безнадежным тоном.
— Просто ума не приложу…
Дженни подумала о Брэндере, но хотя положение было отчаянное, она не осмелилась пойти просить его о помощи: она слишком хорошо понимала запрет отца и ужасное оскорбление, которое он нанес сенатору.
Ее часы опять были заложены, а другого способа достать денег она не знала.
Семейный совет длился до половины одиннадцатого, и все же придумать ничего не удалось.
Миссис Герхардт, глядя в пол, упрямым, однообразным движением сжимала руки.
Ее муж рассеянно проводил ладонью по своим рыжеватым с проседью волосам.
— Все без толку, — сказал он наконец.
— Ничего я не могу придумать.
— Иди спать, Дженни, — заботливо сказала мать. — И остальных уложи.
Незачем вам тут сидеть. Может, я что-нибудь придумаю.
А вы все идите спать.
Дженни ушла к себе в комнату, но ей было не до сна.
Вскоре после ссоры отца с сенатором она прочла в газете, что Брэндер уехал в Вашингтон.
О его возвращении не сообщали.
И все же, может быть, он уже приехал.
Она в раздумье остановилась перед небольшим узким зеркалом, которое стояло на убогом столике.
Вероника, спавшая с нею в одной комнате, уже улеглась.
Наконец решение Дженни окрепло.
Она пойдет к сенатору Брэндеру.
Если только он в городе, он выручит Басса, Почему бы ей и не пойти — ведь он ее любит.
Он столько раз просил ее выйти за него замуж.
Почему бы не пойти и не попросить его о помощи?
Она немного поколебалась, слушая ровное дыхание Вероники, потом бесшумно отворила дверь, чтобы посмотреть, нет ли кого в столовой.
В доме не слышно было ни звука, только на кухне беспокойно раскачивался в качалке Герхардт.
Нигде не было света — горела лишь маленькая лампочка у нее в комнате да под дверью кухни виднелась желтоватая полоска.
Дженни привернула и задула свою лампу, потом тихонько скользнула к выходной двери, открыла ее и вышла в ночь.
На небе сиял ущербный месяц, и воздух был полон смутным дыханием возрождающейся жизни, ибо снова приближалась весна.
Дженни торопливо шла по темным улицам — дуговые фонари еще не были изобретены — и замирала от страха; на какое безрассудство она решилась!
Как примет ее сенатор?
Что он подумает!
Она остановилась и застыла, одолеваемая сомнениями; потом вспомнила о Бассе, запертом на ночь в тюремной камере, и снова заторопилась.
Устройство отеля «Колумбус-Хаус» было таково, что женщина без труда могла пройти через особый ход для дам в какой угодно этаж в любой час ночи.
Нельзя сказать, чтобы в этом отеле не существовало внутренних правил, но, как и во многих других отелях в то время, надзор за выполнением правил не всегда был достаточно строг.
Кто угодно мог войти через черный ход, попасть в вестибюль, и здесь его заметил бы портье.
Помимо этого, никто особенно не следил за тем, кто входит или выходит.
Когда Дженни подошла к отелю, кругом было темно, горел только слабый свет в подъезде.
До номера сенатора надо было лишь пройти немного по коридору второго этажа.
Дженни побежала наверх; она была бледна от волнения, но больше ничто не выдавало бури, которая бушевала в ее душе.
Подойдя к знакомой двери, она приостановилась: она и боялась, что не застанет Брэндера, и трепетала при мысли, что он может быть здесь.
В стеклянном окошечке над дверью виднелся свет и, собрав все свое мужество, Дженни постучала.
За дверью послышался кашель и движение.
Удивлению Брэндера, когда он открыл дверь, не было границ.
— Да это Дженни! — воскликнул он. — Вот чудесно!
А я думал о вас.
Входите, входите…