Погоди немного.
Но в глубине души она понимала, что роковой день все равно скоро наступит.
Однажды, когда тревожная неизвестность стала для нее невыносима, миссис Герхардт услала из дому Дженни и остальных детей, надеясь, что до их возвращения сумеет все сказать мужу.
С самого утра она суетилась, со страхом ожидая удобной минуты, а после обеда, так ни слова и не сказав, предоставила мужу лечь спать.
Днем она не пошла на работу, потому что не могла уйти, не исполнив своего мучительного долга.
В четыре часа Герхардт проснулся, а она все еще колебалась, хоть и прекрасно понимала, что Дженни скоро вернется и тщательно подготовленная возможность будет упущена.
Должно быть, она так и не набралась бы мужества, если бы Герхардт сам не заговорил о Дженни.
— Она плохо выглядит, — сказал он.
— Похоже, с ней что-то неладно.
— Ах, — начала миссис Герхардт, с усилием преодолевая страх и решив непременно довести дело до конца, — с Дженни беда.
Не знаю, что и делать.
Она…
Герхардт, который в эту минуту разбирал дверной замок, чтобы починить его, поднял голову и подозрительно посмотрел на жену.
— Что такое? — спросил он.
Миссис Герхардт стала в волнении скручивать жгутом фартук.
Она старалась собрать все свое мужество и объяснить, но силы ей изменили; она закрылась фартуком и заплакала.
Герхардт посмотрел на нее и встал.
Он был немного похож на Кальвина — худое, болезненно-желтое лицо, словно потускневшее от возраста и работы под открытым небом, в дождь и ветер.
В минуты удивления или гнева глаза его вспыхивали.
В волнении он то и дело откидывал волосы со лба и начинал шагать взад и вперед по комнате; сейчас видно было, что он встревожен и вот-вот вспылит.
— О чем это ты говоришь? — резко спросил он по-немецки.
— Беда… неужели кто-нибудь… — он не договорил и угрожающе поднял руку.
— Почему ты молчишь?
— Я никогда не думала, что с ней может случиться такое, — заговорила испуганная миссис Герхардт, пытаясь все же высказать свою мысль.
— Она всегда была хорошей девочкой.
Ах, — закончила она, — подумать только, что он погубил Дженни…
— Проклятье! — в порыве бешенства крикнул Герхардт.
— Так я и знал!
Брэндер!
Ха!
Ваш благородный джентльмен!
Вот к чему привело, что ты позволяла ей бегать по вечерам, кататься в колясках, разгуливать по улицам.
Так я и знал.
Боже правый!
Произнося этот трагический монолог, он стал метаться по тесной комнате из угла в угол, как зверь в клетке.
— Погубили! — восклицал он.
— Погубили!
Ха!
Так он ее погубил, вот оно что?
Вдруг он остановился, как марионетка, которую дернули за веревочку.
Он стоял перед миссис Герхардт, а она отступила к столу у стены и ждала, побледнев от страха.
— Но ведь он умер! — крикнул он, словно это впервые пришло ему в голову.
— Умер!
Он смотрел на жену, сжав ладонями виски, словно боялся, что голова не выдержит, — злая ирония случившегося жгла его как огонь.
— Умер! — повторил он, и миссис Герхардт, опасаясь за его рассудок, отступила еще дальше; искаженное лицо мужа сейчас ужасало ее сильней, чем причина его отчаяния.
— Он хотел жениться на Дженни, — жалобно сказала она.
— Если б он не умер, он женился бы на ней.
— Женился бы! — закричал Герхардт, выведенный из оцепенения звуком ее голоса.
— Женился бы!
Нашла чем утешиться!