— Все утрясется.
И мама сказала, чтоб ты не расстраивалась.
Приходи завтра домой, когда отец уйдет на работу.
Дженни обещала прийти; Басс сказал ей еще несколько ободряющих слов, договорился со старухой, что Дженни будет столоваться у нее, и распрощался.
— Ну вот, все в порядке, — сказал он уже в дверях.
— Все будет хорошо.
Не расстраивайся.
Мне пора идти, а утром я к тебе забегу.
Он ушел, и неприятные мысли не слишком его тревожили: ведь он считал, что сестра и в самом деле виновата.
Это было ясно из того, как он расспрашивал ее дорогой, хоть и видел, что она грустна и растеряна.
— Чего ради ты на это пошла? — допытывался он.
— Ты хоть раз подумала, что делаешь?
— Пожалуйста, не спрашивай меня сейчас, — сказала Дженни и тем самым положила конец его настойчивым расспросам.
Ей нечем было оправдываться и не на что жаловаться.
Если уж кто и виноват, так именно она.
Беда, в которую попал сам Басс и вовлек семью, и самопожертвование Дженни — все было забыто.
Оставшись одна в новом, чужом месте, Дженни дала волю отчаянию.
Пережитое потрясение, стыд, что ее выгнали из родного дома, — все это было уж слишком: она не выдержала и разрыдалась.
Правда, от природы она была терпелива и не любила жаловаться, но внезапное крушение всех надежд сломило ее.
Что же это за сила, которая может вихрем налететь на человека и сокрушить его?
Почему так внезапно врывается смерть и разбивает вдребезги все, что казалось самым светлым и радостным в жизни?
Думая о прошлом, Дженни припоминала все подробности своего знакомства с Брэндером и, как ни велико было ее горе, не чувствовала к нему ничего, кроме любви и нежности.
В конце концов он не хотел нарочно причинить ей зло.
Он и в самом деле был добр и великодушен.
Это был по-настоящему хороший человек, и, думая прежде всего о нем, она искренне оплакивала его безвременную смерть.
В таких неутешительных размышлениях прошла ночь, а с утра по дороге на работу забежал Басс и сказал, что мать вечером ждет Дженни.
Отца не будет дома, и они смогут обо всем поговорить.
Дженни провела долгий, тягостный день, но к вечеру настроение у нее поднялось, и в четверть восьмого она пошла к своим.
Дома ее ждали не слишком радостные вести.
Герхардт все еще охвачен неистовым гневом.
Он решил в ближайшую же субботу отказаться от места и уехать в Янгстаун.
Теперь в любом городе будет лучше, чем в Колумбусе; здесь он никогда больше не сможет смотреть людям в глаза.
С Колумбусом для него теперь связаны самые невыносимые воспоминания.
Он уедет отсюда и, если найдет работу, выпишет к себе семью, — а это значит, что надо будет расстаться со своим домиком.
Все равно ему не уплатить по закладной, на что нечего надеяться.
Через неделю Герхардт уехал, Дженни вернулась домой, и на некоторое время их жизнь опять вошла в прежнюю колею, но, конечно, ненадолго.
Басс это понимал.
Беда, случившаяся с Дженни, и ее возможные последствия угнетали его.
В Колумбусе оставаться немыслимо.
В Янгстаун переезжать не стоит.
Уж если им всем надо куда-то ехать, так лучше в какой-нибудь большой город.
Размышляя над создавшимся положением, Басс подумал, что стоит попытать удачи в Кливленде, где, как он слышал, промышленность бурно развивается.
Если ему там повезет, остальные смогут переехать к нему.
И если отец будет по-прежнему работать в Янгстауне, а вся семья переберется в Кливленд, то Дженни не окажется на улице.
Басс не сразу пришел к этому выводу, но наконец сообщил о своем намерении.
— Хочу поехать в Кливленд, — сказал он как-то вечером матери, когда она подавала ужин.
— Зачем? — спросила миссис Герхардт, растерянно глядя на сына.
Она побаивалась, что Басс их бросит.
— Думаю, что найду там работу, — ответил он.
— Незачем нам оставаться в этом паскудном городишке.