— Не ругайся, — с упреком сказала мать.
— Да ладно, — отмахнулся он. — Тут кто угодно начнет ругаться.
Нам здесь всегда не везло.
Я поеду, и, если найду работу, вы все переберетесь ко мне.
Нам будет лучше в таком месте, где нас никто не знает.
А тут добра не жди.
Миссис Герхардт слушала, и в сердце ее пробудилась надежда, что им наконец станет хоть немного легче жить.
Если бы только Басс сделал, как говорит.
Вот бы он поехал и нашел работу, помог бы ей, как должен помогать матери здоровый и умный сын! Как было бы хорошо!
Их подхватило стремительным потоком и несет к пропасти.
Неужели ничто их не спасет?..
— А ты думаешь, что найдешь работу? — с живостью спросила она.
— Должен найти, — ответил Басс.
— Еще не было такого случая, чтоб я добивался места и не получил.
Некоторые ребята уже уехали в Кливленд и отлично устроились.
Миллеры, к примеру.
Он сунул руки в карманы и поглядел в окно.
— Как ты думаешь, проживете вы тут, пока я там не устроюсь? — спросил он.
— Думаю, что проживем.
Папа сейчас работает, и у нас есть немного денег, которые… которые… Она не решилась назвать источник, стыдясь положения, в котором они оказались.
— Да, конечно, — мрачно сказал Басс.
— До осени нам ничего не надо платить, а тогда все равно придется все бросить, — прибавила миссис Герхардт.
Она говорила о закладной на дом; срок очередного платежа наступит в сентябре, и уплатить они, конечно, не смогут.
— Если нам до тех пор удастся переехать в другой город, я думаю, мы как-нибудь проживем.
— Так я и сделаю, — решительно сказал Басс. — Поеду.
Итак, в конце месяца он отказался от места и на следующий же день уехал в Кливленд.
Глава XI
Дальнейшие события в жизни Дженни принадлежат к числу тех, на которые наша современная мораль накладывает строжайший запрет.
Некоторые законы матери-природы, великой и мудрой созидательной силы, творящей свое дело во тьме и в тиши, иным ничтожествам, также созданным ею, кажутся весьма низменными.
Мы брезгливо отворачиваемся от всего, что связано с зарождением жизни, словно открыто интересоваться этим недостойно человека.
Любопытно, что такое чувство возникло в мире, самое существование которого состоит в том, чтобы без конца снова и снова рождать новую жизнь, в мире, где ветер, вода, земля и солнечный свет — все служит рождению плоти — рождению человека.
Но хотя не только человек, а и вся земля движима инстинктом продолжения рода и все земное является на свет одним и тем же путем, почему-то существует нелепое стремление закрывать на это глаза и отворачиваться, словно в самой природе есть что-то нечистое.
«Зачаты в пороке и рождены во грехе» — вот противоестественное толкование, которое дает ханжа законам природы, и общество молчаливо соглашается с этим поистине чудовищным суждением.
Несомненно, такой взгляд на вещи в корне неправилен.
В повседневные представления человека должно бы прочнее войти то, чему учит философия, к чему приходит биология: в природе нет низменных процессов, нет противоестественных состояний.
Случайное отклонение от устоев и обычаев данного общества ни обязательно есть грех.
Ни одно несчастное существо, нарушившее по воле случая установленный людьми порядок, нельзя винить в той безмерной низости, какую неумолимо приписывает ему мнение света.
Дженни пришлось теперь воочию убедиться в превратном толковании того чуда природы, которое, если бы не смерть Брэндера, было бы священно и почиталось бы одним из высших проявлений жизни.
Хотя она и не могла понять, чем отличается этот столь естественный и жизненный процесс от всех других, но окружающие заставляли ее чувствовать, что ее удел — падение и что ее состояние — грех и порождено грехом.
Все это едва не убило любовь, внимание и заботливость, которых впоследствии люди потребуют от нее по отношению к ее ребенку.
Эта созревающая естественная и необходимая любовь едва ли не стала казаться злом.
Дженни не повели на эшафот, не бросили в тюрьму, как карали подобных ей несколько веков назад, но невежество и косность окружающих мешали им видеть в ее состоянии что-либо, кроме подлого и злонамеренного нарушения законов общества, а это каралось всеобщим презрением.
Ей оставалось лишь избегать косых взглядов и молча переживать происходившую в ней великую перемену.
Как ни странно, она не испытывала напрасных угрызений совести, бесплодных сожалений.
Сердце ее было чисто, на душе легко и спокойно.
Правда, горе не забылось, но оно утратило прежнюю остроту — осталась только смутная неуверенность и недоумение, от которых порою глаза Дженни наполнялись слезами.
Слыхали ли вы воркованье лесной горлинки в тиши летнего дня; случалось вам набрести на неведомый ручеек, который журчит и лепечет в глуши, где ничье ухо не может его услышать?
Под мертвой прошлогодней листвой, под снежным покровом распускаются скромные подснежники, словно откликаясь весенней синеве неба.
Так зарождается и новая жизнь.
Дженни осталась одна, но, как лесная горлинка, она вся была ласковой песней лета.