— Он видел?..
И замолкла, поняв по лицу матери, что отец уже знает о ребенке.
— Иди, не бойся, — сказала миссис Герхардт.
— Он ничего не скажет.
Дженни наконец подошла к двери, увидела отца, на лбу которого прорезались морщины — знак глубокого раздумья, но не гнева, — и, мгновение поколебавшись, вошла в комнату.
— Папа, — вымолвила она и остановилась, не в силах продолжать.
Герхардт поднял голову, его серовато-карие глаза пытливо смотрели из-под густых светло-рыжих ресниц.
При виде дочери что-то в нем дрогнуло; но он заслонился своей непреклонностью как щитом и ничем не показал, что рад видеть Дженни.
В нем происходила отчаянная борьба между условной, общепринятой моралью и естественным отцовским чувством, но, как это часто бывает с недалекими людьми, сила условностей временно взяла верх.
— Что? — сказал он.
— Ты не простишь меня, папа?
— Прощаю, — хмуро отозвался Герхардт.
Дженни на миг замялась, потом шагнула к нему — он прекрасно понял, зачем.
— Ну, все, — сказал он, слегка отстраняя ее, едва она коснулась губами его небритой щеки.
Холодна была их встреча.
Когда Дженни после этого горького испытания вышла на кухню и встретила вопросительный взгляд матери, она попыталась объяснить, что все как будто сошло благополучно, но ей не удалось скрыть свои чувства.
«Вы помирились?» — хотела спросить мать, но не успела и слова сказать, как дочь опустилась на стул подле кухонного стола, уронила голову на руки и судорожно, беззвучно зарыдала.
— Тише, тише, — сказала миссис Герхардт.
— Не надо плакать.
Что он тебе сказал?
Дженни не сразу успокоилась настолько, чтобы ответить.
Мать попыталась ее подбодрить.
— Не огорчайся, — сказала она.
— Отец всегда так. А потом все уладится.
Глава XV
После приезда Герхардта встали во весь рост все проблемы, связанные с ребенком.
Герхардт поневоле должен был склониться к точке зрения, естественной для деда: ведь ребенок — тоже человек, живая душа.
Он спрашивал себя, окрестили ли девочку.
Потом осведомился об этом вслух.
— Нет еще, — ответила жена, которая не забыла об этом священном долге, но не была уверена, примут ли ее внучку в лоно церкви.
— Ну, конечно, нет еще! — фыркнул Герхардт; он был не слишком высокого мнения о набожности жены.
— Экая беззаботность!
Экое безверие!
Прекрасно, нечего сказать!
После недолгого раздумья он решил, что зло необходимо исправить немедленно.
— Ребенка надо окрестить, — сказал он.
— Почему она этого не сделала?
Миссис Герхардт напомнила ему, что кто-то должен быть крестным отцом; к тому же, чтобы окрестить девочку, неминуемо надо будет признаться, что у нее нет законного отца.
Выслушав это, Герхардт умолк на несколько минут, но не такова была его вера, чтобы подобные затруднения могли заставить его забыть о своем долге.
Как посмотрит господь на такие увертки?
Это не по-христиански, и Герхардт обязан позаботиться о том, чтобы исправить дело.
Дженни немедленно должна отнести ребенка в церковь и окрестить, а он и жена будут крестными; или, пожалуй, не стоит оказывать дочери такое снисхождение — он просто позаботится, чтобы ребенка окрестили без нее.
Он обдумал это трудное положение и, наконец, решил, что крестины должны состояться в какой-нибудь ближайший будничный день, между Рождеством и Новым годом, когда Дженни будет на работе.
Он предложил это жене и, получив ее одобрение, высказал еще одну мысль, которая его заботила:
— У девочки нет имени.
Дженни тоже говорила об этом с матерью и сказала, что ей нравится имя Веста.
Теперь миссис Герхардт осмелилась сама это предложить.
— Может, назовем ее Вестой?
Герхардт выслушал жену с полным равнодушием.
Втайне он уже сделал выбор.