У него было про запас имя, сохранившееся в памяти со времен юности, хотя почему-то он не назвал так ни одну из собственных дочерей: Вильгельмина.
Разумеется, он и не думал ни о каких нежностях в отношении к внучке.
Просто это хорошее имя, и девочка должна быть за него благодарна.
С рассеянным и недовольным видом Герхардт возложил свой первый дар на алтарь родственной любви, ибо в конце концов это был дар.
— Недурно, — сказал он, забывая о своем равнодушии.
— А может быть, назвать ее Вильгельминой?
Миссис Герхардт не посмела ему перечить, раз уж он невольно смягчился.
Женский такт выручил ее.
— Можно дать ей оба имени, — сказала она.
— Мне все едино, — ответил Герхардт, вновь уходя в свою скорлупу, из которой вылез, сам того не заметив.
— Важно, чтоб ее окрестили.
Дженни с радостью услыхала об всем этом, так как ей непременно хотелось добиться для своей девочки всех возможных преимуществ, будь то в отношении религии или в любом другом.
Она положила немало труда на то, чтобы образцово накрахмалить и выгладить платьице и все, во что надо было нарядить дочку в назначенный день.
Герхардт отыскал лютеранского священника из ближайшего прихода — большеголового, коренастого служителя церкви, педанта и формалиста — и изложил ему свою просьбу.
— Это ваша внучка? — спросил священник.
— Да, — сказал Герхардт. — Ее отца здесь нет.
— Так, — произнес священник, с любопытством глядя на собеседника.
Но Герхардта было нелегко сбить с толку.
Он объяснил, что девочку принесут крестить он и его жена.
Священник, догадываясь, в чем затруднительность положения, не стал больше расспрашивать.
— Церковь не может отказать в крещении, поскольку вы, как дед, изъявляете желание стать крестным отцом ребенка, — сказал он.
Герхардт ушел, болезненно ощущая, что тень позора пала и на него, но в то же время ему приятно было сознание исполненного долга.
Теперь он отнесет девочку в церковь, ее окрестят, и тогда с него снимется всякая ответственность.
Но, когда настал час крещения, оказалось, что какая-то новая сила вызывает в нем еще больший интерес к ребенку и чувство еще большей ответственности.
Он снова слышал заповеди суровой религии, утверждающей высший закон, — заповеди, которые скрепили когда-то его связь с родными детьми.
— Намерены ли вы воспитать это дитя в духе евангельской любви? — спрашивал священник в черном облачении; Герхардт и его жена стояли перед ним в маленькой тихой церковке, куда они принесли ребенка, и он задавал вопросы, какие полагаются по обряду, Герхардт сказал:
«Да», — и миссис Герхардт также ответила утвердительно.
— Обязуетесь ли вы с должным тщанием и усердием наставлять ее на путь истинный примером и строгостью, беречь ее от всякого зла и научить повиноваться воле божьей, как о сем сказано в священном писании?
Герхардт слушал, и вдруг в мозгу его молнией блеснула мысль о том, что произошло с его детьми.
Их тоже вот так крестили.
Они тоже слышали его торжественное обещание заботиться об их праведности… Он молчал.
— Да, обязуемся, — подсказал священник.
— Да, обязуемся, — покорно повторил Герхардт и его жена.
— Предаете ли вы обрядом крещения судьбу этого младенца в руки господа, который даровал ему жизнь?
— Да.
— И, наконец, если вы готовы по совести заявить пред богом, что вера ваша крепка и обеты ваши нерушимы и приняты в сердце вашем, подтвердите это пред лицом господа, сказав: да.
— Да, — повторили они.
— Крещается младенец Вильгельмина-Веста, во имя отца и сына и святого духа, — закончил священник, простирая руки над ребенком.
— Помолимся.
Герхардт склонил свою седую голову и стал набожно повторять про себя слова молитвы.
Слушая эти торжественные слова, он ощущал великую ответственность за крошечное отверженное создание, лежащее в руках его жены, почувствовал, что должен заботиться о внучке, что он за нее в ответе перед самим богом.
Он благоговейно склонил голову, и, когда все кончилось и они вышли из церкви, у него не нашлось слов, чтобы выразить свои чувства.
Он веровал истово и горячо.
Бог был для него живым существом, высшей реальностью.
Религия — это не только занимательные мысли, речи, которые выслушиваешь по воскресеньям, но могучее, живое выражение божественной воли, унаследованное от тех времен, когда люди находились в личном, непосредственном общении с богом.
В исполнении ее заветов Герхардт видел отраду и спасение, единственное утешение для существа, посланного скитаться в сей юдоли, смысл чего будет открыт нам не здесь, но в небесах.
Герхардт медленно шел по улице, размышлял над священными словами, слышанными и произнесенными им в церкви, и над обязанностями, которые они на него налагали, — и Последняя тень отвращения, владевшего им, когда он шел с ребенком в церковь, исчезла, уступив место совершенно естественной нежности.
Как бы тяжко ни согрешила его дочь, дитя ни в чем не повинно.
Это беспомощное, слабое, хнычущее создание требовало от него заботы и любви.
Герхардт чувствовал, что сердце его рвется к малютке, но он не мог так сразу сдать все свои позиции.