Маленькой Весте минуло уже полтора года; это была славная девочка, белокурая, с большими голубыми глазами, которая обещала стать очень похожей на мать; притом она была бойкая и смышленая.
Миссис Герхардт любила ее всем сердцем.
Сам Герхардт оттаивал очень медленно и даже сейчас не обнаруживал явного интереса к внучке, но все же был добр к ней.
И, видя эту перемену в отце, Дженни от всей души хотела вести себя так, чтобы никогда больше его не огорчать.
Если она сделает какой-нибудь безрассудный шаг, это будет не только низкой неблагодарностью по отношению к отцу, но и повредит в будущем ее дочке.
Ее собственная жизнь не удалась, думала Дженни, но жизнь Весты — другое дело, и нельзя каким-нибудь опрометчивым поступком ее испортить.
Может быть, следует написать Лестеру и все ему объяснить.
Она сказала ему, что не хочет поступать дурно.
Предположим, она признается, что у нее есть ребенок, и попросит оставить ее в покое.
Послушается он?
Едва ли.
Да и хочется ли ей, чтобы он поймал ее на слове?
Необходимость сделать это признание была для Дженни мучительна.
Вот почему она колебалась, начала было письмо, в котором пыталась все объяснить, и разорвала его.
А потом вмешалась сама судьба: внезапно вернулся домой отец, серьезно пострадавший во время несчастного случая на фабрике в Янгстауне.
Письмо от Герхардта пришло в среду, в начале августа.
Но это было обычное письмо, написанное по-немецки, с отеческими расспросами и наставлениями и со вложением еженедельных пяти долларов; в конверте оказалось несколько строк, написанных незнакомым почерком, — известие, что накануне случилось несчастье: опрокинулся черпак с расплавленным стеклом, и у Герхардта серьезно обожжены обе руки.
Под конец в записке сообщалось, что на следующее утро он будет дома.
— Ну что ты скажешь! — воскликнул ошарашенный Уильям.
— Бедный папа! — сказала Вероника, и глаза ее наполнились слезами.
Миссис Герхардт опустилась на стул, уронила на колени стиснутые руки и остановившимися глазами уставилась в пол.
«Что же теперь делать?» — в отчаянии повторяла она.
Ей страшно было даже подумать о том, что будет с ними, если Герхардт навсегда останется калекой.
Басс возвращался домой в половине седьмого, Дженни — в восемь.
Басс выслушал новость, широко раскрыв глаза.
— Вот это худо! — воскликнул он.
— А в письме не сказано, ожоги очень тяжелые?
— Не сказано, — ответила миссис Герхардт.
— Ну, по-моему, не стоит уж очень расстраиваться, — заявил Басс.
— От этого толку не будет.
Как-нибудь выкрутимся.
Я бы на твоем месте не расстраивался так.
Он-то и в самом деле не слишком расстраивался — не такой у него был характер.
Жизнь давалась ему легко.
Он не способен был вдуматься в значение событий и предвидеть их последствия.
— Знаю, — сказала миссис Герхардт, стараясь овладеть собой.
— Но я ничего не могу поделать.
Подумать только, не успела наша жизнь наладиться — и вот новая беда.
Просто проклятие какое-то на нас лежит.
Нам так не везет!
Когда пришла Дженни, мать сразу почувствовала, что это ее единственная опора.
— Что случилось, мамочка? — еще в дверях спросила Дженни, увидев лицо матери.
— Почему ты плакала?
Миссис Герхардт посмотрела на нее и отвернулась.
— Папа сжег себе руки, — с расстановкой сказал Бесе.
— Он завтра приезжает.
Дженни обернулась и с ужасом посмотрела на него.
— Сжег себе руки!
— Да, — сказал Басс.
— Как же это случилось?