— Неужели ты огорчена? — спросил Лестер, внимательно глядя на нее.
— Н-нет, — ответила Дженни.
— Ну-ну, детка, не надо так.
Все будет хорошо.
Он обнял ее и поцеловал, и они сошли вниз.
Он поразился, увидев как она хороша даже в этом скромном наряде — лучшем, какой ей когда-либо доводилось надевать.
Они быстро доехали до вокзала.
Кейн заказал места заранее, чтобы приехать к самому отходу поезда.
Они уселись в купе пульмановского вагона, и Лестера охватило чувство величайшего удовлетворения.
Жизнь предстала перед ним в самом розовом свете.
Дженни рядом.
Он добился того, чего хотел.
Хорошо, если бы всегда все так удавалось.
Поезд тронулся, и Дженни стала задумчиво смотреть в окно.
За окном потянулись бесконечные поля, мокрые и побуревшие под холодным дождем; по осеннему голые леса; среди плоских равнин мелькали фермы — домики с невысокими крышами словно старались плотнее прижаться к земле.
Поезд проносился мимо крохотных деревушек, — это были просто кучки белых, желтых, бурых лачуг, их кровли почернели от дождя и непогоды.
Один домик напомнил Дженни старый дом Герхардтов в Колумбусе; она закрыла глаза платком и тихо заплакала.
— Ты плачешь, Дженни? — сказал вдруг Лестер, отрываясь от письма, которое он читал.
— Полно, полно, — продолжал он, видя, что она вся дрожит.
— Так не годится.
Будь умницей.
Что толку в слезах?
Она не отвечала, и Лестер невольно посочувствовал этому глубокому немому горю.
— Не плачь, — успокаивал он ее. — Я ведь сказал тебе, все будет хорошо.
Не тревожься ни о чем.
Дженни с усилием взяла себя в руки и стала вытирать глаза.
— Не надо так расстраиваться, — продолжал Лестер.
— От этого только хуже.
Я понимаю, тебе тяжело уезжать из дому, но слезами тут не поможешь.
И ведь ты не навсегда уезжаешь.
Ты же скоро вернешься.
И ты меня любишь, правда, детка?
Я что-нибудь для тебя значу?
— Да, — ответила Дженни, силясь улыбнуться.
Лестер снова стал читать письма, а Дженни задумалась о Весте.
Ей было не по себе от сознания, что у нее есть такая тайна от человека, который уже стал ей дорог.
Она знала, что должна рассказать Лестеру о ребенке, но одна мысль об этом заставляла ее содрогаться.
Быть может, когда-нибудь она найдет в себе достаточно мужества, чтобы ему признаться.
«Я должна ему сказать, — с волнением думала она; на нее вдруг нахлынуло сознание всей серьезности этого долга.
— Если я сразу не признаюсь и мы станем жить вместе, а потом он все узнает, он мне никогда не простит.
Он может меня выгнать — а куда я пойду?
У меня нет больше дома.
Что мне тогда делать с Вестой?»
Она обернулась и посмотрела на Лестера, охваченная ужасным предчувствием, но перед нею был всего лишь солидный, холеный мужчина, погруженный в чтение писем, — ни в его свежевыбритом розовом лице, ни во всей фигуре, которая так и дышала довольством, не было ничего грозного, напоминающего разгневанную Немезиду.
Едва Дженни успела отвести глаза, Лестер, в свою очередь, посмотрел на нее.
— Ну что, оплакала все свои грехи? — весело спросил он.
Она ответила слабой улыбкой. Намек нечаянно попал в цель.
— Надеюсь, — сказала она.
Он заговорил о другом, а Дженни смотрела в окно и думала, как хорошо бы сейчас сказать ему правду — и вот ничего не выходит.
«Нельзя откладывать надолго», — подумала она, утешая себя мыслью, что, может быть, скоро соберется с духом и все ему расскажет.