Надо быть поосторожнее, чтоб чего-нибудь не сломать.
Так легко поцарапать вещь, а тогда уж ее хоть выбрось.
Да, даже Герхардт был доволен.
Глава XXVI
Нет смысла описывать подряд все события следующих трех лет — описывать, как семья постепенно перешла от крайней нужды к сравнительно прочному достатку, основанному, разумеется, на явном благополучии Дженни и на великодушии ее далекого супруга.
Время от времени появлялся сам Лестер — важный делец, наездом бывающий в Кливленде; изредка он останавливался у Герхардтов, где его с Дженни всегда ждали две лучшие комнаты на втором этаже.
Иногда он вызывал ее телеграммой, и она спешно выезжала в Чикаго, Сент-Луис или Нью-Йорк, Больше всего Лестер любил снять комнаты на одном из модных курортов — в Хот-Спрингс, Маунт-Клеменс или Саратоге — и позволить себе роскошь провести неделю-другую с Дженни под видом мужа и жены.
Бывало и так, что он заезжал в Кливленд всего на день, чтобы с нею повидаться.
Он все время сознавал, что перекладывает на плечи Дженни всю тяжесть довольно трудного положения, но не представлял себе, как это сейчас можно поправить.
Да и надо ли поправлять.
Им и так неплохо вместе.
В семействе Герхардтов сложилось очень своеобразное отношение к происходящему.
Сперва, несмотря ни на что, положение казалось довольно естественным.
Дженни сказала, что она вышла замуж.
Ее брачного свидетельства никто не видел, но так она сказала, и она в самом деле держалась совсем как замужняя дама.
А все-таки она никогда не ездила в Цинциннати, где жила семья Лестера, и никто из его родных никогда не бывал у нее.
Да и сам он вел себя странно, хотя его щедрость на первых порах и ослепила Герхардтов.
Даже не похоже было, что он женатый человек.
Он бывал так небрежен.
В иные недели Дженни, по-видимому, получала от него лишь коротенькие записки.
Бывало, что она уезжала к нему всего на несколько дней.
Наконец, случалось, что она отсутствовала подолгу — единственное веское доказательство прочных отношений, да и то, пожалуй, странное.
Бассу уже минуло двадцать пять, он обладал известным деловым чутьем и сильным желанием выдвинуться, и у него возникли некоторые подозрения.
Он недурно разбирался в жизни и чувствовал, что тут что-то неладно.
Девятнадцатилетнему Джорджу удалось занять кое-какое положение на фабрике обоев, он мечтал сделать карьеру в этой области, и его тоже беспокоила сестра.
Он подозревал, что у нее не все идет, как полагается.
Семнадцатилетняя Марта, Уильям и Вероника еще учились в школе.
Им предоставили возможность учиться, сколько они захотят; но и они ощущали смутное беспокойство.
Они ведь знали, что у Дженни есть ребенок.
Соседи, как видно, сделали свои выводы.
С Герхардтами почти никто не водил знакомства.
Даже Герхардт-отец в конце концов стал догадываться, что дело неладно, но ведь он сам допустил это, и теперь, пожалуй, поздно было протестовать.
Иногда ему хотелось расспросить Дженни, заставить ее исправить, что можно, но ведь худшее уже совершилось.
Теперь все зависело от Лестера. Герхардт это понимал.
В отношениях Дженни с родными постепенно назревал решительный перелом, но тут внезапно вмешалась сама жизнь.
Здоровье миссис Герхардт пошатнулось.
Женщина полная, еще так недавно подвижная и деятельная, она в последние годы почувствовала упадок сил и стала тяжела на подъем; притом ее от природы беспокойный ум угнетало великое множество невзгод и тяжких тревог, и вот теперь это привело к медленному, но несомненному угасанию.
Она двигалась вяло, быстро уставала от той несложной работы, которая еще оставалась на ее долю, и наконец пожаловалась Дженни, что ей стало очень трудно подниматься по лестнице.
— Мне что-то нездоровится, — сказала она.
— Как бы не заболеть.
Дженни забила тревогу и предложила повезти мать на ближайший курорт, но миссис Герхардт отказалась.
— Вряд ли мне это поможет, — сказала она.
Она сидела в садике или ездила с дочерью на прогулку, но унылые картины осени угнетали ее.
— Не люблю я хворать осенью, — говорила она.
— Смотрю, как падают листья, и мне все кажется, что я никогда не поправлюсь.
— Ну что ты говоришь, мамочка! — возражала Дженни, скрывая испуг.
Всякий дом прежде всего держится на матери, но понимают это лишь тогда, когда уже недалек конец.
Басс, который собирался жениться и уйти из семьи, на время отказался от этой мысли.
Сам Герхардт, потрясенный и безмерно подавленный, бродил по дому, как человек, который с ужасом ждет неизбежной катастрофы.
Дженни никогда не приходилось так близко сталкиваться со смертью, и она не понимала, что теряет мать; ей казалось, что больную еще как-то можно спасти.