Все меня покинули.
Вся моя жизнь пошла прахом.
Глава XXVIII
За те три года, что Лестер и Дженни прожили вместе, их привязанность друг к другу и взаимное понимание выросли и окрепли.
Лестер на свой лад действительно любил ее.
Это сильное, самоуверенное, не знающее сомнений и колебаний чувство, основанное на естественном и неодолимом влечении, приближалось к подлинному духовному сродству.
Нежная покорность, столь свойственная Дженни, влекла и удерживала Лестера.
Дженни была такая преданная, добрая, бесконечно женственная. Лестер привык ей верить, во многом полагался на нее, и с годами его чувство становилось все глубже.
А Дженни искренне, глубоко, преданно полюбила этого человека.
Вначале, когда он, как вихрь, ворвался в ее жизнь, внес смятение в ее душу и, воспользовался ее горькой нуждой, как цепью, приковал ее к себе, она немного сомневалась в нем, немного боялась его, хотя он всегда ей нравился.
Но, проведя подле него все эти годы, узнав его лучше, она постепенно его полюбила.
Он такой сильный, красивый, у него такой чудесный голос.
Его взгляды на все, его мнения всегда так вески.
Его излюбленный девиз:
«Шагай напролом, не оглядывайся», — поразил ее воображение.
Как видно, ему ничто не страшно — ни люди, ни бог, ни дьявол.
Нередко, взяв ее смуглыми пальцами за подбородок, он смотрел ей в глаза.
— Ты прелесть, что и говорить, вот бы только смелости и дерзости побольше.
Этого тебе явно не хватает.
И Дженни отвечала ему безмолвным нежным взглядом.
— Ну, ничего, — добавлял Лестер, — зато у тебя есть другие достоинства, — и целовал ее.
Его очень трогало, что Дженни так наивно старается скрывать всякие пробелы в своем воспитании и образовании.
Она недостаточно грамотно писала; и вот однажды он нашел лист бумаги, — на нем рукой Дженни были выписаны трудные слова, которые Лестер часто употреблял в разговоре, и их значения.
Он улыбнулся и еще больше полюбил ее за это.
В другой раз, в «Южном отеле» в Сент-Луисе, она сделала вид, будто ей не хочется есть, из страха, что ее манеры недостаточно хороши и обедающие за соседними столиками могут это заметить.
Она не всегда была уверена, что возьмет именно ту вилку и тот нож, какие полагается, и непривычные на вид блюда приводили ее в смущение: как надо есть артишоки? А спаржу?
— Почему ты ничего не ешь? — весело спросил Лестер.
— Ведь ты голодная?
— Не очень.
— Наверное, голодная.
Послушай, Дженни, я знаю, в чем дело.
Но ты напрасно беспокоишься.
У тебя прекрасные манеры.
Иначе я не повел бы тебя сюда.
И у тебя верное чутье.
Не смущайся.
Если ты что-нибудь сделаешь не так, я тут же подскажу.
Его карие глаза блеснули весело и ласково.
Дженни ответила благодарной улыбкой.
— Мне и правда иногда бывает немножко не по себе, — призналась она.
— Не надо, — сказал он.
— Все в порядке.
Не беспокойся.
Я тебе все покажу.
Так он и делал.
Постепенно Дженни научилась разбираться в светских правилах и обычаях.
У Герхардтов никогда не было ничего, кроме самого необходимого.
Теперь у нее было все, чего только можно пожелать: чемоданы, наряды, всевозможные мелочи туалета, все, из чего создается истинный комфорт, и, хотя это ей нравилось, она не утратила присущего ей чувства меры и умения здраво судить обо всем.
В ней не было ни капли тщеславия, она только радовалась, что судьба ей улыбнулась.
Она так благодарна Лестеру за все, что он сделал и делает для нее.