Если б только удержать его — навсегда!
Устроив Весту у миссис Олсен, Дженни погрузилась в свои домашние хлопоты.
Лестер, занятый бесчисленными делами, то приезжал, то уезжал.
Он снимал номер-люкс в «Грэнд-Пасифик» — лучшем отеле Чикаго; предполагалось, что здесь-то он и живет.
В «Юнион-клубе» он завтракал и встречался по вечерам с друзьями и деловыми знакомыми.
Одним из первых оценив достоинства телефона, он установил аппарат на квартире и в любое время мог говорить с Дженни.
Дома он ночевал два-три раза в неделю, иногда чаще.
Сперва он настаивал, чтобы Дженни предоставила хозяйство служанке, но потом согласился, что разумнее договориться с какой-нибудь девушкой, которая будет только приходить и выполнять самую черную работу.
Дженни нравилось хозяйничать самой, недаром она всегда отличалась трудолюбием и аккуратностью.
Лестер любил завтракать точно в восемь утра.
Он привык, чтобы обед подавался ровно в семь.
Ему нравилось серебро, хрусталь, китайский фарфор, всякие предметы роскоши.
Его одежда и чемоданы хранились на квартире Дженни.
Первые месяцы все шло гладко.
Изредка Лестер водил Дженни в театр и, если ему случалось встретить кого-либо из знакомых, всегда представлял ее как мисс Герхардт.
Если они останавливались где-нибудь в отеле под видом мужа и жены, он называл портье вымышленную фамилию; если же не было опасности, что их узнают, он преспокойно ставил в книге для проезжающих свое настоящее имя.
И пока что все сходило с рук.
Дженни все время боялась одного: как бы Лестер не открыл ее обман и не узнал про Весту; кроме того, она тревожилась об отце и о доме.
Из писем Вероники можно было понять, что они с Уильямом собираются переехать к Марте, которая теперь жила в меблированных комнатах там же, в Кливленде.
Дженни беспокоило, что отец один. Ей было до боли жаль его; став калекой, он годился разве что в ночные сторожа, и Дженни с ужасом представляла себе, как он будет жить совсем один.
Не переехать ли ему сюда, к ней?
Но Дженни знала, что сейчас он на это не согласится.
Да и захочет ли Лестер, чтобы Герхардт жил с ними? Она не была в этом уверена.
К тому же, если отец приедет, неминуемо надо будет рассказать Лестеру о Весте.
Все это очень мучило Дженни.
Да, с Вестой было не так-то просто.
Чувствуя себя глубоко виноватой, Дженни особенно остро переживала все, что касалось дочери. Она всячески старалась искупить великую несправедливость, в которой была повинна перед своим ребенком, ибо этот самый большой свой долг она была не в силах исполнить.
Каждый день она бывала у миссис Олсен, приносила игрушки, сласти — словом, все, что, как ей казалось, могло позабавить и обрадовать ребенка.
Она любила подолгу сидеть с Вестой, рассказывать ей про фей и великанов, и девочка жадно слушала ее сказки.
Наконец Дженни до того осмелела, что однажды, когда Лестер поехал в Цинциннати навестить родителей, привела девочку к себе и потом стала брать ее домой всякий раз, как он уезжал из города.
Время шло, Дженни изучила привычки Лестера и понемногу становилась все более дерзкой, — хотя едва ли слово «дерзкая» применимо к Дженни.
Она стала храброй, как может быть храбрым мышонок; она осмеливалась брать к себе Весту, даже когда Лестер был в отлучке всего два-три дня.
И даже оставляла у себя кое-какие игрушки, чтобы Весте было чем заняться.
За те немногие дни, что дочурка провела у нее, Дженни с особенной силой почувствовала, какое это было бы счастье, если бы она была законной женой и матерью.
Веста оказалась на редкость наблюдательным ребенком.
Своими невинными детскими вопросами она то и дело бередила незаживающую рану в сердце Дженни.
— А можно мне всегда жить с тобой? — спрашивала она чаще всего.
Дженни отвечала, что пока нельзя, но очень скоро, как только можно будет, она возьмет свою девочку к себе насовсем.
— А когда это будет? — спрашивала Веста.
— Не знаю точно, моя маленькая. Теперь уже скоро.
Ты уж потерпи еще немножко.
А разве тебе не нравится у миссис Олсен?
— Нравится, — отвечала Веста, — только у нее ничего нет хорошего.
Все старое.
У Дженни сжималось сердце, она вела Весту в магазин и накупала ей игрушек.
Лестер, разумеется, ни о чем не подозревал.
Он почти не замечал, что происходит в доме.
Он занимался делами, развлекался, твердо веря, что Дженни вполне откровенна с ним и до глубины души ему преданна, и ему в голову не приходило, что она может что-нибудь от него утаить.
Однажды ему нездоровилось, он среди дня вернулся домой и, не застав Дженни, прождал ее с двух до пяти.
Он был раздосадован и поворчал, когда она пришла, но его недовольство было ничто по сравнению с изумлением и испугом Дженни, когда она увидела, что он дома.