Почему ты сразу не сказала мне правду?
Тогда я отнесся бы к этому очень спокойно.
— Знаю, — сказала Дженни.
— Но я хотела сделать лучше для нее.
— Где она теперь?
Дженни объяснила.
Вопросы Лестера так не вязались с его тоном и выражением лица, что Дженни совсем растерялась.
Она еще раз попробовала все объяснить, однако Лестер уразумел только одно: Дженни сделала глупость, но она отнюдь не хитрила, — это было так явно, что, будь Лестер в другом положении, он от души пожалел бы ее.
Но теперь мысль о Брэндере не выходила у него из головы, и он снова вернулся к этому.
— Так ты говоришь, твоя мать стирала на него.
Как же случилось, что ты с ним сошлась?
Дженни до сих пор терпеливо переносила мучительный допрос, но тут она вздрогнула, как от удара.
Лестер задел незажившее воспоминание о самой горькой и трудной поре ее жизни.
Его последний вопрос, как видно, требовал полной откровенности.
— Я ведь была еще девчонка, Лестер, — печально сказала она.
— Мне было только восемнадцать лет.
Я ничего не знала.
Я ходила к нему в отель и брала у него белье в стирку, а потом относила.
Она умолкла, но, видя, что он пододвинул стул и уселся с явным намерением выслушать длинный и подробный рассказ, она снова заговорила.
— Мы так нуждались тогда.
Он часто давал мне деньги для мамы.
Я не знала…
Она опять умолкла; Лестер, видя, что она не в силах связно обо всем рассказать, снова начал задавать ей вопросы, и постепенно невеселая история стала ему ясна.
Брэндер собирался жениться на ней.
Он писал ей, должен был вызвать ее к себе, но не успел: помешала внезапная смерть.
Исповедь была окончена.
Долгих пять минут прошло в молчании; Лестер, опершись на камин, смотрел в одну точку, а Дженни ждала, не зная, что будет дальше, и не пытаясь сказать хоть слово в свою защиту.
Громко тикали часы.
На застывшем лице Лестера нельзя было прочесть ни его чувств, ни мыслей.
Теперь он был совершенно спокоен и невозмутим и обдумывал, как поступить дальше.
Дженни стояла перед ним, точно преступница на суде, Он — воплощенная праведность, нравственность, чистота сердечная — занимал место судьи.
Итак, надо вынести приговор, решить ее дальнейшую судьбу.
Что и говорить, скверное дело — грязная история, в которой не годится быть замешанным человеку с положением и богатством Лестера.
Этот ребенок делает его отношения с Дженни просто невозможными… И все же Лестер еще не мог ничего сказать.
Часы на камине звонко пробили три; Лестер обернулся и вспомнил о Дженни, — бледная, растерянная, она все еще неподвижно стояла перед ним.
— Иди ложись, — вымолвил он наконец и снова задумался над своей нелегкой задачей.
Но Дженни не тронулась с места; она стояла и смотрела на него широко раскрытыми остановившимися глазами, готовая каждую минуту услышать приговор.
Но она ждала напрасно.
После долгих размышлений Лестер встал и пошел к вешалке.
— Иди ложись, — повторил он холодно.
— Я ухожу.
Дженни невольно шагнула к нему, — даже в эту страшную минуту ей хотелось быть чем-нибудь ему полезной, — но Лестер не заметил ее движения.
Он вышел, не удостоив ее больше ни словом.
Она смотрела ему вслед и слушала его удаляющиеся шаги на лестнице с таким чувством, словно ей вынесен смертный приговор и уже раздается похоронный звон над могилой.
Что же она наделала?
И что сделает теперь Лестер?
Глубокое отчаяние овладело ею, и, когда внизу хлопнула дверь, она в тоске и безнадежности заломила руки.
«Ушел! — подумала она.
— Ушел!»
В окнах забрезжил поздний рассвет, а Дженни все сидела и предавалась горьким мыслям; ее положение было слишком серьезно, чтобы она могла дать волю слезам.