Я поступаю, как хочу, и твое мнение меня не интересует.
Я сам за себя отвечаю и прошу обо мне не заботиться.
— И не буду, можешь быть уверен, — отпарировала Луиза.
— Что семья для тебя ничего не значит, это мне теперь совершенно ясно.
Но будь у тебя хоть капля совести, ты никогда бы не допустил, чтобы твоя сестра очутилась в таком месте.
Мне просто противно, и другие, когда узнают, скажут то же самое, вот и все.
Она круто повернулась и вышла вон, по дороге бросив уничтожающий взгляд на Дженни, которая на беду оказалась в дверях гостиной.
Весты в комнате не было.
Дженни немного погодя вошла к Лестеру и закрыла за собой дверь.
Сказать ей было нечего.
Лестер, откинув густые волосы с высокого лба, лежал на подушке, усталый и хмурый.
«Какая злая ирония судьбы! — думал он.
— Теперь она приедет домой и всем все расскажет.
Отец узнает, и мать, Роберт, Имоджин, Эми — все узнают.
И отрицать невозможно: Луиза видела достаточно».
Лестер в задумчивости устремил взгляд на стену.
Тем временем Дженни, занимаясь своими домашними делами, тоже предавалась размышлениям.
Так вот какого мнения о ней другая женщине!
Теперь понятно, что думает свет.
До семьи Лестера ей так же далеко, как до другой планеты.
Для его родителей, братьев и сестер она дурная женщина, неизмеримо ниже его по своему положению в обществе, неизмеримо ниже его морально и умственно, она уличная девка, тварь.
А она-то надеялась со временем восстановить свою репутацию.
Эта мысль была ей всего больнее, ранила как ножом.
Да, она действительно дурная и низкая в глазах Луизы, в глазах света, а главное, в глазах Лестера.
Может ли быть иначе?
Она молчала и не жаловалась, но боль унижения и стыда не отпускала ее.
Ах, если бы как-нибудь оправдаться во мнении всех этих людей; жить честно, стать порядочной женщиной!
Как это сделать?
Добиться этого необходимо, но как?
Глава XXXIII
Луиза, глубоко уязвленная в своей семейной гордости, тут же возвратилась в Цинциннати, где и рассказала про свое открытие, не скупясь на подробности.
По ее словам, ей отворила дверь «совсем простая, глупая на вид женщина», которая, услышав, кто она, даже не пригласила ее войти, а застыла на месте «с самым, что ни на есть виноватым выражением лица».
Лестер — тот вел себя бессовестно, так и выложил ей всю правду.
Когда она спросила, чей это ребенок живет с ними, он отказался ответить.
«Не мой», — вот и все, что он ей сказал.
— Ах, боже мой, боже мой! — вздыхала миссис Кейн, первой узнавшая новость.
— Мой сын, мой Лестер!
Как он мог?
— И такая низкая тварь! — не уставала восклицать Луиза, словно желая бесконечным повторением придать больше убедительности своим словам.
— Я пошла туда просто потому, что хотела ему помочь, — продолжала она.
— Мне сказали, что он нездоров, я думала, может быть, он серьезно заболел.
Разве могла я предположить?..
— Бедный Лестер! — воскликнула мать.
— Подумать только, что он мог до этого дойти!
Миссис Кейн попыталась разобраться в трудной задаче, но, не зная, с какой меркой к ней подойти, вызвала по телефону мужа, который пришел с фабрики и выслушал рассказ молча, с застывшим лицом.
Так, значит, Лестер открыто живет с женщиной, о которой они до сих пор даже не слышали.
Что же им предпринять? Родительский авторитет не поможет.
Лестер сам себе авторитет, это сильная натура, и на упреки он ответит равнодушием, а может быть, и даст отпор. Если попытаться на него воздействовать, нужно пустить в ход дипломатию.
Арчибалд Кейн возвратился на фабрику огорченный и негодующий, с твердым решением что-то предпринять.
Вечером у него состоялась беседа с Робертом, который сознался, что до него уже доходили тревожные слухи, но он предпочитал молчать.