Когда она почти совсем затворила за собой дверь, он вдруг позвал ее?
— Сью!
Он понимал, что ему не следует этого делать, но не мог удержаться.
Она вернулась.
— Сью! — прошептал он. — Хочешь, помиримся? Оставайся… Я все прощу, все забуду.
— Нет, нет, — поспешно возразила она, — ты не можешь меня простить!
— Ты хочешь сказать, что фактически он уже стал твоим мужем?
— Считай, что так.
Он хлопочет о разводе со своей женой Арабеллой.
— С женой?
Для меня новость, то он женат!
— Это был неудачный брак.
— Как твой.
— Да, как мой.
Он делает это не столько ради себя, сколько ради нее.
Она писала, что этим он окажет ей услугу, потому что она сможет снова выйти замуж и жить, как все порядочные женщины.
Джуд согласился.
— Жена?.. Услуга?..
Да, конечно, это услуга — дать ей полную свободу, хотя мне это что-то не нравится… Но как бы там ни было, я могу все простить, Сью.
— Нет, нет, я не могу вернуться к тебе после того, как поступи ла так дурно!
В лице Сью мелькнул испуг, который охватывал ее всякий раз, как Филотсон пытался выступать в роли мужа, а не друга. В таких случаях она любым способом старалась оградить себя от его супружеских чувств.
— Мне надо идти.
Я приеду еще раз, можно?
— Я вовсе не хочу, чтобы ты уходила.
Я хочу, чтобы ты осталась.
— Спасибо, Ричард, но мне надо идти.
Раз ты не настолько болен, как я думала, я не могу остаться.
— Ты его — с головы до ног! — сказал Филотсон так тихо, что Сью не расслышала этих слов, закрывая за собой дверь.
Ее испугал порыв учителя, к тому же она стыдилась призваться даже ему, какой неполноценной и несовершенной должна была казаться мужчине, та любовь, которую она дарила теперь Джуду. Вот почему она не решалась сказать ему о своих неопределенных отношениях с Джудом, и Филотсон терпел адские муки, представляя себе, как это нарядное, носящее его имя существо, в котором сочувствие к нему мешается с отвращением, нетерпеливо стремится домой, к своему возлюбленному.
Джиллингем так близко принимал к сердцу дела Филотсона и так за него беспокоился, что два, а то и три раза в неделю поднимался в Шестон по круче холма, хотя путешествие в оба конца составляло около девяти миль и он совершал его между чаем и ужином, после тяжелого рабочего дня в школе.
Придя в первый раз после посещения Сью, он застал своего друга в нижнем этаже и заметил, что его апатия сменилась более спокойным и сосредоточенным настроением.
— Она была у меня после твоего последнего посещения, — сказал учитель.
— Кто? Миссис Филотсон?
— Да.
— Ага!
— Значит, вы помирились?
— Нет, она просто приехала поиграть полчасика в заботливую сиделку, взбила своими белыми ручками мои подушки и уехала.
— Вот потаскушка, черт бы ее подрал!
— Что ты сказал?
— Ничего.
— Но все-таки?
— Я говорю: вот капризница, вот мучительница!
Не будь она твоей женой…
— А она и не жена мне, она жена другого, разве что не по имени и не по закону.
Разговор с ней навел меня на мысль, что для ее блага мне следует полностью порвать законные узы, связывающие нас. Мне думается, я смогу это сделать сейчас, после того, как она побывала у меня и отказалась остаться, даже когда я сказал, что прощаю ее.
Мне кажется, это облегчит дело развода, хоть я и не сразу это сообразил.
Что толку держать ее на привязи, раз она мне уже не принадлежит?
Я знаю, я абсолютно уверен в том, что она воспримет такой шаг как величайшее благодеяние.
Потому что если она сочувствует мне, жалеет и даже оплакивает меня как близкого человека, как муж я ей невыносим и даже противен — именно противен, не будем стесняться в выражениях, — а стало быть, у меня остается лишь один достойный мужчины милосердный выход — завершить то, что я начал. К тому же и с практической точки зрения ей лучше быть независимой.
Я безнадежно погубил свою карьеру, поступив так, как мне казалось лучше для нас обоих, хотя она об этом не знает; теперь у меня впереди жестокая нужда, — до самой могилы — так как в учителя меня больше не возьмут.