— Нет, нет, я гадкая, упрямая, — каких только дурных качеств во мне нет!
И, пожалуйста, не притворяйся, что это не так.
Хороших девушек так не отчитывают… Но ты единственный мне близкий человек, за меня некому заступиться, а поэтому очень жестоко не позволять мне решить самой, как я буду с тобой жить, выходить ли мне замуж или нет.
— Сью, дружочек мой, милая моя, я вовсе не хочу принуждать тебя ни к замужеству, ни к чему другому! Нет, конечно!
Нельзя быть такой злюкой.
Давай не будем больше говорить об этом, и пусть все останется, как было, и пусть до конца прогулки наш разговор будет только о лугах, о речке и о видах на урожай.
После этого они несколько дней не возвращались к вопросу о браке, хотя, живя в комнатах, разделенных только лестничной площадкой, постоянно думали о нем.
Сью теперь по-настоящему помогала Джуду: с недавних пор он на свой страх и риск занялся изготовлением могильных плит и вырезыванием надписей на них. Надгробья были сложены в маленьком дворике позади дома, и в свободное от домашних дел время Сью размечала для него буквы и закрашивала надписи, уже вырезанные Джудом.
Эта работа была гораздо скромнее той, которую ему поручали в соборе, и единственными его заказчиками были жившие по соседству бедняки, которые знали, что
"Джуд Фаули, мастер по надгробным памятникам", — как гласила дощечка на дверях его дома, берет недорого за скромные надгробья для их умерших близких.
Зато он чувствовал себя более независимым, чем прежде, и к тому же это была единственная работа, в которой Сью, ни за что не желавшая быть ему обузой, могла ему помочь.
II
Как-то вечером в конце того же месяца Джуд вернулся с лекции по древней истории, которую слушал в доме для общественных собраний по соседству.
Сью все это время была дома и, когда он вошел, сразу же начала накрывать стол к ужину.
Против обыкновения, она с ним не заговорила.
Джуд стал просматривать какие-то журналы и с головой ушел в Чтение, как вдруг, случайно подняв глаза, заметил, что она как будто чем-то встревожена.
— Ты чем-то расстроена, Сью?
— Меня просили кое-что тебе передать, — не сразу ответила она.
— Кто-нибудь заходил?
— Да, Женщина.
— Голос Сью дрогнул, она вдруг бросила приготовления к ужину, села у камина и, сложив на коленях руки, устремила взгляд на огонь.
— Не знаю, хорошо ли я поступила, — продолжала она.
— Я сказала, что тебя нет дома, а когда она сказала, что она подождет, я ответила, что тебе, наверное, не захочется принять ее.
— Зачем же ты так сказала, милая?..
Она, должно быть, хотела заказать надгробье.
Она была в трауре?
— Нет, не в трауре, и никакого надгробья ей не надо, и я решила, что тебе ни к чему С ней видеться, — проговорила Сью, пытливо и вместе с тем умоляюще глядя на Джуда.
— Так кто же приходил?
Она назвала себя?
— Нет.
Она не захотела назвать себя?
Но я знаю, кто эта женщина, да, знаю!
Это Арабелла!
— Господи помилуй!
Зачем ей понадобилось сюда приходить?
Почему ты решила, что это она?
— Это трудно объяснить, но я знаю, что это была она, я ничуть не сомневаюсь в этом!
Ух, как сверкали у нее глаза, когда она глядела на меня!
Толстая такая, вульгарная женщина.
— Ну, я бы не сказал, что Арабелла такая уж вульгарная, разве что в разговоре. Впрочем, быть может, теперь она и огрубела, поработав в трактире.
Она была хороша собой, когда я ее знал.
— Хороша собой!..
Ну да, да, так оно и есть!
— У тебя как будто дрогнул голосок?
Но какова бы она ни была, она теперь добродетельная супруга другого и для меня не существует. Не понимаю, зачем ей понадобилось беспокоить нас?
— Ты уверен, что она замужем?
Есть у тебя достоверные сведения?
— Нет, достоверных сведений у меня нет.
Но ведь как раз для этого она и просила дать ей развод.
Как я понял, она и этот человек хотели начать порядочную жизнь.