Джуд счел ниже своего достоинства вступать в спор; подрядчик расплатился с ними и ушел.
Джуд собрал инструменты, Сью вытерла кисть.
Взгляды их встретились.
— Какие же мы наивные, если вообразили, что это так просто сойдет нам с рук! — сказал она своим низким трагическим голосом.
— Конечно, нам, вернее, мне, не следовало сюда приходить!
— Разве можно было ожидать, что кто-нибудь зайдет в это место и увидит нас? — возразил Джуд.
— Делать нечего, родная, я не хочу вредить репутации Уиллиса и должен уйти.
Они посидели молча еще несколько минут, дотом вышли из церкви, забрали из школы мальчика и побрели в Олдбрикхем.
Джуд все еще не утратил прежнего рвения к образованию, но, наученный опытом, лозунг "равенство возможностей для всех" он претворял в жизнь лишь доступными ему скромными путями.
Он вступил в Общество самообразования ремесленников, основанное в городе незадолго до его приезда; членами Общества были молодые люди всевозможных верований и вероисповеданий, включая церковников, конгрегационалистов, баптистов, позитивистов, унитариев и других — об агностиках в то время почти никто не слышал; общее для всех желание расширить свой кругозор сплотило их в тесный союз.
Членский взнос был невелик, помещение скромное, и Джуд, отличавшийся от прочих незаурядными знаниями, активностью и особым чутьем к тому, что читать и как работать над прочитанным, приобретенным в годы единоборства с неблагосклонной судьбой, был выдвинут в члены правления Общества.
Через несколько дней после того, как Джуд лишился работы в церкви, а другая ему еще не подвернулась, он отправился на заседание правления.
Пришел он с запозданием, когда остальные уже собрались; все как-то странно поглядели на него и едва удостоили его приветствием.
Он догадался, что обсуждался или ставился на обсуждение какой-то вопрос, касающийся его самого.
Когда приступили к повседневным делам, обнаружилось, что число вступительных взносов за последний квартал сильно уменьшилось.
Один из членов правления, человек прямой и самых честных намерений, вдруг начал говорить загадками о возможных причинах этого явления и предложил строже сформулировать устав Общества, так как если правление не потребует от своих членов соблюдения общественных норм поведения, заявил он, его перестанут уважать и дело кончится полным развалом Общества.
В присутствии Джуда ничего больше сказано не было, но он все понял и тут же, не отходя от стола, написал заявление о выходе из Общества.
Таким образом, эти двое болезненно чутких людей все более и более убеждались в необходимости переменить место жительства.
Стали поступать счета для оплаты. Затем возник вопрос о том, что делать со старой тяжелой бабкиной мебелью, если предстоит выехать неизвестно куда.
Как ни хотелось Джуду сохранить дорогие для него вещи, трудность положения и недостаток наличных денег побудили его решиться на продажу их с молотка.
Наступил день аукциона, и Сью в последний раз приготовила всем завтрак в маленьком домике, который Джуд когда-то обставил для своей семьи.
День выдался дождливый; Сью нездоровилось, но она не хотела оставить Джуда в такой тяжелый момент, а поскольку присущ тствие его на торгах было необходимо, она по совету оценщика удалилась в одну из верхних комнат, откуда были вынесены все вещи, и заперлась в ней от собравшейся на аукцион публики.
Там Джуд и нашел ее вместе с мальчиком, — они сидели и тихо разговаривали в комнате, где стояли их чемоданы, корзины и узлы, а также не предназначавшиеся в продажу стол и два стула.
С лестницы доносились гулкие шаги — покупатели осматривали вещи, среди которых была мебель такой старинной и оригинальной работы, что ее впору было оценить как произведение искусства.
Раза два кто-то пытался открыть дверь их комнаты, и, чтобы оградить себя от вторжения, Джуд написал на клочке бумаги "Вход запрещен" и прилепил его к косяку двери.
Скоро обнаружилось, что возможные покупатели обсуждают не столько достоинство вещей, сколько их личную жизнь и поведение, причем в самых неожиданных и недопустимых подробностях.
Только теперь им стало ясно, в каком блаженном неведении они пребывали последнее время, воображая, что о них ничего не известно.
Сью молча взяла руку Джуда, и, не спуская друг с друга глаз, они слушали пересуды и намеки, предметом которых большей частью была странная и непонятная личность Старичка.
Наконец в нижнем этаже начался аукцион, и они услышали, как пошли с молотка их вещи, причем те, которыми они особенно дорожили, шли по дешевке, а незначительные — неожиданно дорого.
— Нас никто не понимает, — тяжело вздохнул Джуд.
— Я рад, что мы решили уехать.
— Вопрос только — куда?
— В Лондон.
Там каждый может жить, как хочет.
— О нет, милый, только не в Лондон!
Я его хорошо знаю.
Там мы не будем счастливы.
— Почему?
— Неужели ты не понимаешь?
— Потому что там Арабелла?
— Да, главным образом поэтому.
— Но в провинции я всегда буду жить под страхом повторения прошлого.
Я не желаю объяснять всем и каждому историю моего ребенка ради того, чтобы облегчить свое положение.
Я решил молчать, чтобы прошлое умерло для него навсегда.
Работа на церковь мне опротивела, и я теперь не взялся бы за нее, даже если б мне предложили!
— Тебе следовало бы изучать классическую архитектуру.
В конце концов, готика — варварское искусство.
Прав не Пьюджин, а Рен.
Вспомни Кристминстерский собор внутри, — там, кажется, мы впервые увидели друг друга?
За живописностью норманнских деталей проглядывает смешное ребячество неотесанного народа, который пытается подражать утраченным римским формам, известным лишь по полузабытой традиции.