Однако всякий, кто захотел бы проследить пути этой неприметной пары, без особого труда обнаружил бы, что они, пользуясь особенностью профессии Джуда, переезжали с места на место и вели полукочевой образ жизни, который на первых порах даже доставлял им некоторое удовольствие.
Как только до Джуда доходили слухи, что где-то предполагаются каменотесные работы, он тотчас же отправлялся туда, отдавая предпочтение местам, наиболее отдаленным от тех, где он или Сью жили раньше.
Там Джуд оставался на более или менее долгий срок, в зависимости от продолжительности работы, а затем переезжал на новое место.
Так жили они два с половиной года.
За это время Джуду случалось и обтачивать каменные крестовины окон в загородных особняках, и устанавливать парапет для городской ратуши, и облицовывать тесаным камнем гостиницу в Сэндборне и музей в Кэстербридже; бывал он и в Иксонбери, и в Стоук-Бэрхиллзе.
Позже он попал в Кеннетбридж — небольшой процветающий городок милях в двенадцати южнее Мэригрин; никогда он еще не работал так близко от родной деревни, удерживаемый болезненным страхом при мысли, что его станут расспрашивать о его жизни те, кто был знаком с ним в пору его пылкой многообещающей юности, посвященной занятию науками и закончившейся кратковременным неудачным браком.
В одних местах он задерживался на несколько месяцев, в других всего лишь на несколько недель.
Внезапное и странное отвращение к работе в церквях, — как епископальных, так и нонконформистских, — вдруг родившееся у него из мучительного чувства своей непонятости, одиночества, осталось и после того, как он обрел душевное равновесие, и объяснялось оно не столько страхом перед новыми гонениями, сколько болезненной щепетильностью, не позволявшей ему искать работу у тех, кто не одобрил бы его образа жизни, а также сознанием разрыва между его прежними идеалами и нынешними поступками, ибо от убеждений, с которыми он когда-то пришел в Кристминстер, почти ничего не осталось.
На жизнь он теперь смотрел примерно так же, как Сью в пору их первого знакомства.
В майский субботний вечер, почти три года спустя после того, как Арабелла наблюдала Джуда и Сью на сельскохозяйственной выставке, некоторые из тех, кому довелось там встретиться, свиделись вновь.
В Кеннетбридже шла весенняя ярмарка, и хотя размах этого старинного торжища был совсем не тот, что в прежние времена, на длинной прямой улице города около полудня царило необычное оживление.
В этот час в Кеннетбридж, вместе с другими экипажами, въехала по северной дороге легкая двуколка и остановилась у дверей гостиницы Общества трезвости.
Из двуколки вышли две женщины: та, что правила лошадью, обычная крестьянка на вид, и другая, крепкая и хорошо сложенная, в глубоком вдовьем трауре.
Мрачный цвет и строгий покрой ее одежды как-то не вязались с пестротой и сутолокой провинциальной ярмарки.
— Я только разузнаю, где это находится, Энни, — сказала вдова своей спутнице, когда лошадь и двуколку принял вышедший к ним слуга, — а потом вернусь сюда, и мы с тобой перекусим.
Я еле ноги таскаю от голода.
— Очень хорошо, — ответила другая женщина, — хотя я охотнее остановилась бы в "Шахматной доске" или "Флаге".
Не очень-то много получишь в этих домах трезвости.
— Не надо предаваться чревоугодию, дитя мое, — с укоризной возразила особа в трауре.
— Это вполне пристойное место.
Так вот, мы встретимся здесь через полчаса… или, может быть, все-таки пойдешь со мной посмотреть, где будет заложена новая церковь?
— Мне это неинтересно.
Потом все расскажешь.
Спутницы отправились каждая по своим делам; женщина в трауре шла твердым, уверенным шагом, всем своим видом показывая, что она не имеет ничего общего с окружающей ее пестрой толпой.
Справляясь о дороге, она пришла к месту, огороженному забором, за которым виднелся котлован, предназначенный для фундамента здания; на досках забора висело несколько объявлений, возвещающих о том, что первый камень часовни будет заложен в три часа дня лондонским проповедником, пользующимся большой популярностью среди своей паствы.
Внимательно прочитав эти объявления, вдова в трауре двинулась в обратный путь, с досужим видом наблюдая за движением и сутолокой ярмарки.
Вскоре ее внимание привлек небольшой лоток с пирожками и имбирными пряниками; он был накрыт безупречно чистой скатертью, и стоял между более затейливыми сооружениями из дерева и холста.
Хозяйка лотка была молодая женщина, видимо, неопытная в торговом деле; ей помогал мальчик с лицом восьмидесятилетнего старика.
— Вот тебе на! — пробормотала про себя вдова.
— Да это его жена Сью… если они вообще женаты!
— Она приблизилась к ларьку и приветливо проговорила: — Здравствуйте, миссис Фаули.
Сью вспыхнула, узнав Арабеллу под креповой вуалью.
— Добрый день, миссис Картлетт, — сухо ответила она.
Но голос ее несколько смягчился, как только она заметила на Арабелле траур.
— Как?.. Неужели вы потеряли…
— Моего бедного мужа, да-да!
Он внезапно скончался шесть недель назад и оставил меня не очень-то обеспеченной, хоть он и был мне добрым мужем.
Если трактиры и приносят доход, то все забирают себе те, кто производит спиртное, а не те, кто им торгует… Ну, а ты как поживаешь, малыш?
Наверно, не узнал меня?
— Нет, узнал.
Вы та тетя, которую я сначала считал своей мамой, но потом понял, что вы вовсе не моя мама, — ответил Старичок на уэссекском диалекте, который он к тому времени полностью освоил.
— Так, так.
Впрочем, это неважно.
Я твой друг.
— Джуд, — обратилась к мальчику Сью, — сходи с подносом на вокзал, по-моему, должен прийти еще один поезд.
Когда мальчуган ушел, Арабелла продолжала:
— Да, из бедняжки красавца не выйдет!
Неужто он и вправду не знает, что я его мать?
— Не знает, но чувствует, что с его происхождением связана какая-то тайна, — только и всего.
Джуд собирается рассказать ему все, когда он станет старше.