— Вы лишились из-за нее места в школе и хорошего заработка, не так ли?
— Мне не хочется говорить об этом.
Недавно я вернулся сюда, в Мэригрин.
— И снова ведете школу, как раньше?
Тяжелое горе, угнетавшее его, заставило, его заговорить.
— Да, я веду школу, — ответил он.
— Как раньше? Нет.
Меня толька терпят.
После надежд, которые я лелеял, и успешного продвижения по службе это последнее прибежище — возвращение к нулю со всеми проистекающими отсюда унижениями.
Но все-таки это пристанище.
Мне нравится уединенность места, и священник здешнего прихода, знавший меня еще до того, как я, выражаясь чужими словами, поступил так эксцентрично со своей женой и этим погубил свою репутацию учителя, согласился принять мои услуги, несмотря на то что остальные школы закрыли передо мной свои двери.
Вот почему, хотя мне и платят пятьдесят фунтов в год, после того как всюду платили двести, я предпочитаю работать здесь, а не ехать в другое место, рискуя подвергнуться прежним нападкам.
— Вы правы.
Душевный покой — наша постоянная радость.
Ей пришлось не лучше вашего.
— Вы хотите сказать, что ее жизнь сложилась неудачно?
— Как раз сегодня я случайно встретилась с ней в Кеннетбридже. Да, жизнь ее никак нельзя назвать удачной!
Муж ее болен, а ее саму гложет тревога.
Говорю вам еще раз: вы сделали глупейшую ошибку и получили по заслугам за тот вред, что сами себе причинили. Простите меня за грубость, но вы сами замарали свое гнездо.
— Как так?
— Она была чиста перед вами.
— Какой вздор!
Они даже не обжаловали развода.
— Потому что не придавали этому значения.
Она была не виновата в том, на основании чего вы получили свободу, — не виновата, по крайней мере, в то время, когда вас разводили.
Я видела ее после этого и из разговора с ней убедилась в этом.
Филотсон судорожно ухватился за край двуколки: сообщение Арабеллы явно ошеломило и расстроило его.
— Однако… она же хотела уйти от меня, — возразил он.
— Да.
А вам не надо было ее отпускать.
Только так и обуздывают зазнаек, которые, правы они или виноваты, воображают о себе невесть что.
Ничего, живо одумалась бы!
Мы ведь все одинаковые.
Так уж заведено на свете!
В конце-то концов все к тому же и сводится!
Как он — не знаю, но думаю, она все еще любит своего муженька.
А вы слишком поспешили.
Я бы на вашем месте не отпустила ее!
Держала бы на цепи, пусть побрыкалась бы, потом бы смирилась.
Нет ничего вернее рабства и жесткой хватки для укрощения нас, женщин!
Кроме того, на вашей стороне закон… Моисей это понимал.
Вы помните, что он говорит?
— К сожалению, что-то не припоминаю сейчас, мэм.
— А еще называетесь учителем!
Я часто думала о словах Моисея, слушая их в церкви, хотя в то время была еще не прочь погулять с кавалером.
"И будет муж чист от греха, а жена понесет на себе грех свой".
Это чертовски несправедливо по отношению к нам, женщинам, но мы должны улыбаться и молчать.
Ха-ха-ха!..
Ну что ж, ваша жена получила по заслугам!
— Да, — промолвил Филотсон с горечью, — жестокость — закон, господствующий в природе и в обществе, и мы при всем своем желании не можем его обойти!