Лицо мальчика отражало всю историю их жизни.
На этом маленьком личике запечатлелось все то темное и злонамеренное, что омрачило первый брачный союз Джуда, и все случайности, ошибки, страхи и заблуждения второго.
Он был их средоточие, их фокус, их лаконичная формулировка.
Из-за опрометчивости своих родителей он стенал, из-за несоответствия их союза был в трепете, из-за их злосчастий умер.
Когда все в доме смолкло и они в бездействий ожидали приезда следователя, который должен был снять допрос, из-за массивной, возвышавшейся за домом стены колледжа вдруг возник приглушенный, протяжный, низкий звук и заполнил собой всю комнату.
— Что это? — задержав свое и без того неровное дыхание, спросила Сью.
— Орган в часовне колледжа.
Должно быть, упражняется органист.
Это из семьдесят третьего псалма:
"Благ бог к Израилю".
Сью снова зарыдала.
— О, мои бедные, бедные малютки!
Они никому не сделали зла!
Почему же взяты они, а не я?
Последовала пауза, затем с улицы донесся чей-то разговор.
— Это о нас говорят! — простонала Сью. — "Мы привлекаем все взоры — и ангелов и людей".
Джуд прислушался. — Нет, не о нас, — сказал он.
— Это два священника разных убеждений спорят о восточной церкви.
Боже мой! Спорят о восточной церкви в то время, как все живущее страдает!
Опять воцарилось молчание, пока его не нарушил новый взрыв неудержимого отчаяния Сью.
— На свете есть что-то существующее вне нас, и это "что-то" говорит:
"Не смей!"
Сначала оно говорит:
"Не смей учиться!"
Потом:
"Не смей работать!"
А теперь:
"Не смей любить!"
— Это ты от горя так говоришь, родная, — успокаивал ее Джуд.
— Но ведь это правда!
Так они сидели в ожидании следователя, затем Сью вернулась в свою комнату.
На стуле лежали платьице, туфельки и носки малютки-сына — она не давала дотрагиваться до них, как ни хотелось Джуду убрать их с ее глаз.
Как только он к ним прикасался, она умоляла оставить их на месте и чуть ли не набросилась на хозяйку, когда та попыталась их спрятать.
Минуты, когда она впадала в тупое, апатичное молчание, страшили Джуда еще больше, чем взрывы ее горя.
— Почему ты со мной не разговариваешь, Джуд? — воскликнула она после одного из таких приступов отчаяния.
— Не отворачивайся от меня!
Мне так одиноко, когда ты не смотришь на меня!
— Успокойся, родная, я здесь, я с тобой, — отвечал он, прижимаясь лицом к ее лицу.
— О мой друг, наш идеальный союз, наше двуединство теперь обагрены кровью!
— Нет, они только омрачены смертью.
— А!.. Но ведь это я, сама того не ведая, толкнула его на это!
Я разговаривала с ребенком, как со взрослым.
Я сказала, что мир против нас, что лучше совсем не жить, чем так мучиться, и он понял меня буквально.
К тому же и призналась, что у нас будет еще ребенок.
Это его потрясло.
Как горько он меня упрекал!
— Зачем же ты это сделала, Сью?
— Не знаю.
Я хотела быть правдивой.
Я не могла скрывать от него факты жизни.