Но я не была правдивой, потому что из ложной стыдливости говорила с ним обиняками. Почему я оказалась лишь наполовину умнее других женщин и вместо успокоительной лжи говорила ему полуправду?
Это всё моя бесхарактерность, я не смогла ни скрыть правду, ни рассказать ее всю до конца!
— В большинстве случаев, наверное, так и поступают, только у нас с тобой это не получилось.
Но рано или поздно он все равно узнал бы…
— А я-то шила моему малютке новое платьице и теперь никогда его в нем не увижу… И никогда больше не буду с ним разговаривать! Мои глаза так распухли от слез, что я почти не вижу, а ведь всего только год назад я считала себя счастливой!
Мы слишком сильно любили друг друга! Слишком много занимались друг другом!
Помнишь, мы говорили, что возведем наслаждение в добродетель.
Я говорила, что закон природы, ее намерение, ее смысл в том, чтобы с наслаждением следовать инстинктам, которыми она нас наделила и которые цивилизация стремится подавить.
Какие ужасные вещи я говорила!
Теперь судьба нанесла нам удар в спину за то, что мы имели глупость поверить природе на слово.
Она углубилась в тихое раздумье, потом добавила:
— А может, и к лучшему, что они умерли?.. Да… теперь я начинаю думать, что это так.
Быть сорванным до срока — это лучше, чем медленно и безрадостно вянуть.
— Да, — ответил Джуд, — некоторые считают, что родители должны радоваться, когда дети умирают в младенчестве.
— Откуда они это знают? О мои малютки, крошки мои, вам бы жить и жить!..
Ты скажешь, мальчик не хотел жить, потому так и поступил.
У него желание умереть было оправданно, оно лежало в самой основе его неизлечимо больной натуры. Бедный ребенок!
Но другие… мои собственные… Наши с тобой дети!
Сью снова взглянула на крошечное платьице, на носочки и туфельки и вся затрепетала, как натянутая струна.
— Жалкое я создание, — сказала она. — Мне нет места больше ни на небе, ни на земле!
Я сошла с ума от всего этого.
Что же теперь делать?"
Она крепко держала руку Джуда, глядя на него широко открытыми глазами.
— Ничего, — ответил Джуд, — "что случилось, того изменить нельзя, и все дойдет до предназначенного конца".
— Да, конечно. Чьи это слова? — спросила она подавленно после небольшой паузы.
— Это из хора в "Агамемноне".
Как стряслась беда, эти слова не выходят у меня из головы.
— Бедный Джуд! Ты все потерял в жизни, больше даже, чем я, потому что у меня остался ты.
Подумать только, сколько всего ты знаешь, хотя твоим чтением никто не руководил, и все же ты должен прозябать в нищете и отчаянии!
Такие разговоры на время отвлекали Сью, но потом волна горя обрушивалась на нее с новой силой.
Наконец прибыли судебные эксперты и осмотрели тела, состоялось следствие, затем наступил печальный день похорон.
Перед домом, привлеченная газетными сообщениями, стояла толпа зевак.
Неясные толки о действительных взаимоотношениях Сью и Джуда особенно разжигали их любопытство.
Сью хотела сопровождать малюток на кладбище, но в последнюю минуту ей стало плохо, и она слегла.
Тем временем гробики бесшумно вынесли из дома, Джуд погрузил их в экипаж и уехал, к великой радости квартирного хозяина. Теперь у него на руках оставалась лишь Сью и ее вещи, но он рассчитывал избавиться от нее в течение дня и таким образом положить конец недоброй славе, которую приобрел за последние дни его дом по милости жены, приютившей эту злополучную семью.
Днем он поговорил по секрету с домовладельцем, и они условились, что попытаются переменить номер дома, если после этого несчастья люди станут его избегать.
Как только оба гробика — один с телом маленького Джуда, другой с двумя малютками — были преданы земле, Джуд поспешил к Сью, но так как она все еще лежала у себя в комнате, он не стал ее беспокоить.
Однако, полный смутной тревоги за нее, он снова вернулся около четырех часов дня.
Хозяйка думала, что она все еще у себя, но, заглянув в комнату, сказала, что ее там нет.
Ее шляпки и жакета тоже нигде не было видно: она явно ушла из дому.
Джуд бросился в гостиницу, где остановился, но и там не нашел ее.
Перебрав в уме все возможности, он отправился на кладбище и вскоре оказался на месте недавнего погребения.
Зеваки, сопровождавшие похоронную процессию, уже разошлись.
Могильщик с лопатой в руках пытался закопать общую могилу детей, но рядом с ним в наполовину засыпанной яме стояла женщина и, держа его за руку, умоляла о чем-то.
Это была Сью; на ней было цветное платье, которое она и не подумала сменить на траурное, купленное для нее Джудом, и это говорило о ее горе сильнее любого траурного наряда.
— Он зарывает моих крошек в землю, но я не дам, пока еще раз их не увижу! — как безумная закричала она, увидев Джуда.
— Еще разочек, Джуд, умоляю тебя! Я должна их видеть!
Я не думала, что ты позволишь забрать их, пока я сплю!
Ты обещал, что я увижу их, прежде чем заколотят гроб, ты не исполнил своего обещания и позволил их унести.
О Джуд, и ты тоже такой жестокий!