Хотелось бы мне знать, много ли среди них таких же несмышленых простаков, как я? Да, Сью, я соблазнил тебя. Это так. Ты принадлежишь к редкому типу утонченных существ, которых природа намеревалась оставить нетронутыми.
А я не мог оставить тебя в покое!
— Нет, нет! — поспешно возразила она.
— Не упрекай себя, ты совсем не такой!
Уж если кто и виноват, то только я!
— Я поддерживал тебя в твоем решении бросить Филотсона, и, возможно, если б не я, ты не стала бы убеждать его отпустить тебя.
— Все равно стала бы.
Что же касается того, что мы не муж и жена в глазах закона, то в этом спасительная черта нашего союза, потому что таким образом мы не оскорбили святость наших первых браков.
— Святость?
— Джуд посмотрел на нее с удивлением и понял, что перед ним не та Сью, какую он знал раньше.
— Да, — ответила она, и голос ее слегка задрожал.
— Меня охватывает ужас, какое-то жуткое ощущение при мысли, на какую дерзость я была способна.
Мне кажется, что я до сих пор его жена.
— Чья?
— Ричарда.
— Боже милосердный! Почему, дорогая?
— Не могу объяснить!
Но эта мысль меня преследует.
— Это просто слабость, больное воображение, в этом нет ровно никакого смысла.
Пусть это тебя не волнует.
Сью тревожно вздохнула.
Как бы в вознаграждение за такие разговоры их денежные дела поправились; прежде, в дни неудач, это чрезвычайно радовало бы их.
Почти тотчас после приезда Джуд неожиданно нашел хороший заработок по своему прежнему ремеслу; летняя погода доказывала благотворное влияние на его слабое здоровье, а монотонное однообразие бегущих дней успокаивало после всего пережитого.
Казалось, люди совершенно забыли о его прошлых заблуждениях, и он ежедневно взбирался на парапеты и стены колледжей, в которые ему не дано было поступить, и реставрировал осыпающиеся каменные переплеты окон, из которых, ему не суждено было смотреть, с таким видом, будто у него никогда и не было иных стремлений.
В нем произошла перемена: теперь он редко ходил в церковь.
Единственное, что тревожило его сейчас, было то, что после пережитого ими несчастья духовно он и Сью пошли в совершенно противоположных направлениях: события, которые расширили его взгляды на жизнь, на законы, обычаи и всяческие догмы, подействовали на Сью совсем иначе.
В ней уже не было независимости прежних дней, когда ее интеллект сверкал, подобно яркой молнии, смеясь над условностями и общепринятыми нормами поведения, которые Джуд тогда чтил, а теперь отрицал.
Однажды в воскресный вечер он пришел домой довольно поздно.
Сью не было дома, но скоро она вернулась, молчаливая и задумчивая.
— О чем ты думаешь, детка? — спросил он с любопытством.
— Мне трудно выразить свою мысль.
Мне кажется, мы были себялюбивы, легкомысленны и даже нечестивы в своих поступках.
Напрасно мы пытались превратить жизнь в наслаждение.
В жизни есть более возвышенный путь — путь самоотречения.
Нам следовало умерщвлять нашу плоть, это чудовище, проклятье Адама.
— Сью, — прошептал он.
— Что с тобой?
— Мы должны непрестанно приносить себя в жертву на алтарь долга.
Я же всегда стремилась делать то, что доставляло мне радость.
Я справедливо заслужила кару, которая обрушилась на меня.
Как бы мне хотелось избавиться от всякой скверны, от всех своих позорных заблуждений и грехов!
— Сью, родная, ты слишком много выстрадала! Нет в тебе ничего от дурной женщины!
У тебя совершенно здоровые инстинкты, — быть может, менее пылкие, чем мне хотелось бы, — но прекрасные и чистые.
Я тебе говорил и говорю: ты самая неземная, наименее чувственная из всех женщин, каких я знаю, хотя и не лишена естественных физических влечений.
Почему ты теперь думаешь иначе, чем прежде?
Мы не были себялюбивы, разве что в тех случаях, когда наше себялюбие никому не причиняло зла.
Ты часто говорила, что человек от природы великодушен и многотерпелив, а не низок и подл, и в конце концов я убедился, что это действительно так, А теперь ты, по-видимому, ставишь человека очень невысоко!
— Я хочу смириться сердцем и быть чистой в помыслах, и до сих пор мне не удается ни то, ни другое!
— Ты не боялась ни мыслить, ни чувствовать, и я еще мало восхищался тобой.
Я был тогда всецело в плену связывающих меня условностей и не видел этого.