Теперь я смотрю на брак иначе.
Мои малютки отняты у меня, чтобы открыть мне глаза.
То, что сын Арабеллы убил моих детей, — это божья кара, попранная справедливость мстит за себя.
Ну что, что мне теперь делать?
Я низкая тварь, недостойная общества обыкновенных людей.
— Как это страшно! — воскликнул Джуд, чуть не плача.
— Ты никому не сделала зла, и с твоей стороны нелепо и чудовищно возводить на себя такие обвинения!
— Ах, ты не знаешь, какая я скверная!
— Я все знаю! — возразил он с жаром.
— Знаю каждый атом, каждую мельчайшую частицу твоего существа!
Будь оно проклято, это христианство, мистицизм, клерикализм или как там еще это называется, — словом, то, что довело тебя до такого состояния!
До чего ты дошла — ты, женщина-поэт, женщина-провидица, женщина, чья душа сверкала, как алмаз, ты, которой гордились бы все мудрецы на свете, если бы они тебя знали!
Я рад, чертовски рад, что не связал свою жизнь с религией, которой ты так себя изводишь.
— Ты сердишься, Джуд, ты жесток ко мне и ничего не понимаешь.
— Идем домой, родная, быть может, я пойму.
Я изнемог от горя, и ты сама не своя.
Он обнял ее и помог ей встать, и она пошла с ним, не позволяя, однако, себя поддерживать.
— Не думай, что я разлюбила тебя, Джуд, — сказала она ласковым и умоляющим голосом.
— Я люблю тебя, как прежде.
Только… я не должна тебя любить.
Нет, не должна!..
— Я не могу этого понять.
— А я уже свыклась с мыслью, что я не твоя жена!
Я принадлежу ему — священной клятвой я соединена с ним навек.
И ничто этого не изменит!
— Но ведь если и были когда-нибудь на свете настоящие муж и жена, так это мы с тобой.
Наш союз подсказан самой природой!
— Но не небом!
Мне свыше был предназначен иной брак, и брак этот навеки скреплен в церкви в Мелчестере.
— Сью, Сью! Горе лишило тебя рассудка!
После того как я стал смотреть на окружающее твоими глазами, ты вдруг ни с того ни с сего делаешь полный поворот назад и, руководствуясь только своим чувством, предаешь анафеме все, во что прежде верила.
Ты с корнем вырываешь из моего сердца последние остатки симпатий и уважения к церкви, которые я по старой памяти сохранял… Что мне теперь в тебе непонятно, так эта твоя удивительная слепота к твоим же собственным прежним доводам.
Свойственно это только тебе или всем женщинам вообще?
Является ли женщина в конечном счете мыслящей единицей или всего лишь частицей, мнящей выдать себя за целое?
Как ты доказывала, — и совершенно справедливо, — брачный контракт — это нелепость.
Если дважды два было четыре, когда мы были счастливы вместе, то дважды два четыре и сейчас.
Повторяю — мне это непонятно!
— Ах, дорогой Джуд! Ты похож на глухого, наблюдающего за людьми, которые слушают музыку.
Ты говоришь:
"Что они в этом видят?
В этом ничего нет!"
А на самом-то деле есть.
— То, что ты говоришь, безжалостно, но сравнение твое неудачно.
Ты сбросила с себя шелуху предрассудков, научила меня следовать твоему примеру, а теперь пошла на попятный!
Я ошибся в тебе!
— Друг мой милый, единственный мой друг, не будь так жесток!
Я не могу быть иной, чем я есть, я уверена, что я права, что наконец-то я увидела свет.
Но, господи, как обращу я его во благо свое?
Они вышли из церкви, и Сью пошла отдавать ключи.
— Неужели это та самая девушка, — вновь начал Джуд, когда она вернулась, а он на свежем воздухе обрел некоторую бодрость, — неужели это та самая девушка, которая принесла языческих богов в этот наихристианнейший из городов, которая передразнивала мисс Фонтовер, когда та топтала их каблуком? Которая цитировала Гиббона, Шелли и Милля?