Он задержался возле них, — украшения эти, казалось, были связаны родственными узами со всеми умершими жителями Мэригрин — предками его и Сью.
У входа послышались легкие шаги, настолько легкие, что их можно было принять за шум внезапно усилившегося дождя. Он обернулся.
— Ах, я не думала, что это ты!
Никак не думала… Джуд!
— Ей перехватило горло, и она судорожно пыталась продохнуть.
Он направился к ней, но тут она овладела собой и попятилась к выходу.
— Не уходи! Не уходи!… — взмолился он.
— Я пришел в последний раз.
Я не хотел вторгаться в твой дом.
Больше я уже не приду.
Не будь такой безжалостной.
Ах, Сью, Сью!
Мы держимся буквы закона, а "буква убивает"!
— Я останусь… я не буду жестокой, — проговорила она. Губы ее задрожали, и слезы покатились из глаз, когда она позволила ему приблизиться.
— Но зачем ты пришел, зачем ты поступаешь так дурно после такого правильного поступка?
— Какого правильного поступка?
— Женитьбы на Арабелле.
Об этом писалось в элфредстонской газете.
В истинном смысле слова она всегда принадлежала только тебе, Джуд.
И потому ты поступил хорошо… О, как хорошо ты поступил, поняв это и снова женившись на ней!
— Милосердный боже! И это все, что дано мне услышать, приехав сюда?
Было ли в моей жизни что-нибудь более унизительное, безнравственное и противоестественное, чем этот позорный брак с Арабеллой, который называют правильным поступком?
И ты тоже хороша… Считаешь себя женой Филотсона.
Его женой?
Но ведь ты — моя!
— Не вынуждай меня опрометью бежать от тебя. Я слабая женщина, но тут я непреклонна.
— Мне непонятно, как ты могла это сделать, как ты можешь так думать?
Непонятно!
— Не надо говорить об этом. Он добрый муж мне… А я… я боролась и сопротивлялась, постилась и молилась.
Я довела свою плоть до полного повиновения.
И ты не должен… ты не будешь будить во мне…
— О, моя дорогая фантазерка, где твой разум?
Ты, кажется, потеряла всякий здравый смысл.
Я попытался бы переубедить тебя, но я знаю, что тщетно обращаться к рассудку женщины, находящейся во власти таких чувств.
А может быть, ты просто обманываешь себя, как многие женщины в таких случаях, может быть, ты сама не веришь в то, что делаешь, а только притворяешься, упиваешься тонкими чувствами; которые дает наигранная религиозность?
— Упиваюсь?
Как можешь ты быть таким жестоким!
— Дорогой мой друг, где же твой светлый разум, который когда-то так пленял меня!
Куда девалось твое презрение к условностям?
Нет, по-моему, лучше умереть!
— Ты унижаешь, ты почти оскорбляешь меня, Джуд.
Уходи!
Она стремительно отвернулась от него.
— Хорошо, я уйду и никогда уже не приду повидать тебя, даже если бы у меня хватило сил, а их у меня скоро не станет.
Сью, Сью! Ты недостойна любви мужчины!
От волнения у нее перехватило дыхание.
— Я не могу этого слышать! — вскричала она, вновь обратив к нему лицо и бросив на него быстрый взгляд.
— Не презирай, о, не презирай меня!
Целуй меня, целуй сколько хочешь, только не говори, что я струсила, что я притворщица. Этого я не вынесу!
— Она бросилась к нему и, почти касаясь его губ своими, продолжала: — Я скажу тебе… да, скажу, радость моя… Это был лишь церковный брак… мнимый.