Он так и сказал с самого начала.
— Что это значит?
— Ну, фиктивный, понимаешь?
С тех пор как я к нему вернулась, все осталось по-прежнему.
— Сью! — воскликнул он, прижимая ее к себе и страстно целуя в губы.
— Если в несчастье бывают минуты счастья, те это именно такая минута!
А теперь, во имя всего святого, скажи мне правду, не лги: ты еще любишь меня?
— Люблю!
Ты эта прекрасно знаешь. Но я не должна любить тебя.
Я не должна отвечать на твои поцелуи, как бы мне этого ни хотелось!
— Нет, целуй!
— Ты мне так дорог! И у тебя совсем больной вид…
— У тебя тоже.
Ну, еще один, в память наших дорогих малюток, — твоих и моих!
Эти слова подействовали на нее, как удар, и ее голова упала на грудь.
— Я не могу, не должна этого делать! — тяжело дыша, прошептала она.
— Но все равно, милый, я отвечу на твои поцелуи; вот, еще раз!
Теперь я на всю жизнь возненавижу себя за свой грех!
— Сью, Сью! Выслушай меня в последний раз!
Мы были оба не в себе, когда снова женились.
Меня подпоили, тебя тоже.
Только меня одурманили джином, а тебя религией.
То и другое лишает человека ясного; взгляда, на вещи. Давай отбросим наши заблуждения и убежим!
— Нет, и еще раз — нет! Зачем ты меня так искушаешь, Джуд?
Это безжалостно!.. Но я уже справилась с собой.
Не иди за мной, не гляди на меня.
Оставь меня, Христа ради!
С этими словами она бросилась в восточный конец церкви, и Джуд за ней не последовал.
Подняв одеяло, которого она не заметила, он, не оборачиваясь," пошел к выходу.
Когда он выходил из церкви, она услышала его кашель. Он ворвался в шум дождя, барабанившего по окнам, и в последнем порыве человеческой любви, скованной, но не покорившейся, она вскочила и хотела бежать ему на помощь, но тут же снова опустилась на колени и зажала руками уши, дожидаясь, пока замрут все звуки, напоминающие о нем.
А он тем временем уже дошел до лужайки, откуда начиналась тропинка через поле, где он мальчиком гонял грачей.
Тут он обернулся — один только раз — и взглянул на здание, в которое все еще находилась Сью, затем двинулся дальше, зная, что его глаза никогда больше не увидят этой картины.
По всему Уэссексу есть места, где осенью и зимой особенно холодно, но когда дует восточный или северный ветер, холоднее всего на холме у Бурого Дома, там, где старую, идущую по гребню дорогу пересекает дорога на Элфредстон.
Здесь первый зимний снег, выпав, уже не тает, и, здесь дольше всего держатся весенние заморозки.
Тут-то, под натиском северо-восточного ветра с дождем, и прокладывал свой путь Джуд; он вымок насквозь и так как от слабости двигался медленно, ходьба не могла его согреть.
Поравнявшись с мильным столбом, он, несмотря на дождь, разостлал одеяло и прилег отдохнуть.
Перед тем как отправиться дальше, он подошел к камню и провел рукой по его задней стороне; когда-то вырезанная им надпись сохранилась, только почти вся заросла мхом.
Миновав место, где когда-то стояла виселица, на которой был повешен предок его и Сью, он спустился с холма.
Уже совсем стемнело, когда он пришел в Элфредстон. Здесь он выпил чашку чаю, — леденящий холод пронизывал его до мозга костей, и ему необходимо было согреться.
Чтобы добраться до дому, надо; было ехать сначала на паровом трамвае, потом по железной дороге с пересадкой на узловой станции, где пришлось долго ждать поезда.
В Кристминстер он прибыл лишь около десяти часов вечера.
IX
На перроне его встречала Арабелла.
Она смерила его взглядом с головы до ног.
— Ездил к ней?
— Да, — ответил Джуд, шатаясь от холода и усталости.
— Ну ладно, марш домой.
Вода стекала с его одежды, и при каждом приступе кашля он был вынужден прислоняться к стене, чтобы не упасть.
— Этой поездкой ты, доконал себя, голубчик, — сказала Арабелла.
— Ты сам-то понимаешь это?