Но никогда не поздно поправить дело.
Арабелла заплакала.
— Откуда ты знаешь, что не поздно? — сказала она.
— Тебе хорошо так говорить!
Я еще тебе ничего не сказала! — И она поглядела ему в лицо глазами, полными слез.
— Как! — спросил он, бледнея.
— Неужели?..
— Да!
А что я буду делать, если ты меня бросишь?
— Арабелла, милая, как ты можешь так говорить!
Будь спокойна, я тебя не брошу!
— Ну, тогда…
— Сейчас я почти ничего не зарабатываю, ты сама знаешь… Только, пожалуй, мне следовало раньше подумать об этом… Но уж раз такое случилось, мы должны пожениться.
Неужели ты думаешь, я могу поступить иначе?
— Я думала… я думала, миленький, из-за этого ты, может, еще скорее уедешь и оставишь меня с этим одну!
— Хорошо же ты меня знаешь!
— Правда, полгода или даже три месяца назад я и не помышлял о женитьбе.
Это разрушает все мои планы — я имею в виду те планы, дорогая, что я строил еще до знакомства с тобой.
Но, в конце концов, что такое планы!
Мечты о книгах, степенях, недосягаемом положении и тому подобном.
Ну конечно же, мы поженимся — мы должны это сделать!
В ту же ночь он пошел бродить один в темноте, рассуждая сам с собой.
В глубине души он хорошо, даже слишком хорошо понимал, что Арабелла как жена немногого стоит.
Однако так было принято поступать среди честных деревенских парней, когда они заходили слишком далеко в любовных отношениях с девушками; он имел несчастье это сделать и был готов сдержать свое слово и нести ответственность за последствия.
Самоуспокоения ради он убеждал себя, что верит ей.
Не сама Арабелла, а его отношение к ней — вот что важно, твердил он себе.
В следующее же воскресенье в церкви были оглашены их имена.
Весь приход говорил о том, какой простофиля молодой Фаули.
Вот к чему свелось его чтение: ему придется продать свои книги, чтобы купить кастрюли.
Те же, кто угадывал истинное положение дел, — среди них были и родители Арабеллы, — утверждали, что другого поведения они и не ожидали от такого честного парня, как Джуд, дескать, этим он искупит вину перед своей чистой возлюбленной.
Священник, венчавший их, как будто тоже одобрял этот брак.
И вот, стоя перед вышеназванным священнослужителем, эти двое дали клятву, что отныне и до конца жизни, доколе смерть не разлучит их, вера, чувства и желания их пребудут такими же, какими были они в последние недели.
Но не менее замечательным, чем сама клятва, было то, что никто, казалось, не удивился ей.
Бабка Джуда, булочница, испекла свадебный пирог, сказав с горечью, что это последнее, что она может сделать для него, бедного простачка, и что лучше бы ему давно сойти в могилу с отцом и матерью, чем жить ей на горе.
Арабелла отрезала от пирога несколько кусков, завернула их в белую почтовую бумагу и отослала своим подружкам, Энни и Саре, участвовавшим в истории со свиной требухой, написав на каждом свертке:
"В благодарность за хороший совет".
Конечно, вначале дела у молодоженов обстояли не блестяще, даже на самый оптимистический взгляд.
Подмастерье каменщика, девятнадцати лет отроду, на половинном жалованье, пока не кончится испытательный срок, — вот кем был Джуд.
Жена ничем не могла быть полезна ему в условиях города, где он на первых порах предполагал поселиться.
Однако крайняя необходимость хоть немного увеличить доходы вынудила его снять домик в уединенном месте у дороги между Бурым Домом и Мэригрин, чтобы можно было подзарабатывать на овощах с огорода и держать свинью, используя прежний опыт Арабеллы.
Разумеется, это была не та жизнь, о какой он мечтал, к тому же ему приходилось каждый день совершать длинный путь до Элфредстона и обратно.
Арабелла, однако, полагала, что все это лишь временные затруднения; она заполучила мужа — вот что главное; мужа, который будет зарабатывать ей деньги на наряды и шляпки, как только она приберет его к рукам и заставит заниматься делом, а эти дурацкие книжки вовсе забросить.
Итак, вечером после свадьбы он привел ее в этот дом, покинув свою старую комнатушку у бабки, где он потратил столько труда на латынь и греческий.
Его постигло легкое разочарование, когда он в первый раз наблюдал, Как Арабелла раздевается.
Длинная коса, которую она огромным узлом закручивала на макушке, была преспокойна отвязана, расчесана и повешена на зеркале, которое он ей подарил.
— Как? Значит, это не твои волосы? — спросил он, вдруг почувствовав к ней неприязнь.
— Разумеется, нет, в хорошем обществе теперь никто не носит своих.
— Глупости!
В городе, может быть, и так.
Но в деревне, мне кажется, совсем другое дело.