В своем деле он был искусным работником, мастером на все руки, как и полагается быть ремесленнику в маленьких городах.
В Лондоне рабочий, высекающий из камня рельефную деталь лиственного орнамента, откажется резать прилегающую к листве часть фриза, словно находя для себя унизительным выполнять вторую половину единого целого.
Когда в мастерской не хватало работы по готическому фризу или украшению окон, Джуд нанимался делать надписи на памятниках и могильных плитах и даже находил удовольствие в такой перемене работы.
В следующий раз он увидел Сью, когда, стоя на приставной лестнице, выполнял подобного рода работу в одной из церквей.
Начиналось короткое утреннее богослужение, и как только священник вошел, Джуд спустился с лестницы и подсел к прихожанам, — их набралось человек шесть, — чтобы по окончании молебна снова взяться за молоток.
Только под конец он заметил среди женщин Сью: ей пришлось сопровождать в церковь почтена мисс Фонтовер.
Джуд смотрел на ее изящные плечи, на то, как свободно и непринужденно она вставала и снова садилась, как небрежно преклоняла колени, и думал о том, как помощницей была бы ему эта англиканка при более счастливых обстоятельствах.
Вовсе не желание скорее приступить к работе заставило его снова взобраться на лестницу, как только прихожане стали расходиться, он просто не осмеливался здесь, в святом месте посмотреть в лицо женщине, которая производила на него столь неизъяснимое впечатление.
Теперь, когда он уверился окончательно, что его влечение к ней носит чувственный характер, три упомянутых веских довода против близкого знакомства со Сью Брайдхед опять неотступно стояли перед ним.
Но само собой разумеется человек не может жить одной только работой, и уж во всяком случае, такому человеку, как Джуд, необходимо было кого-нибудь любить.
Другие не задумываясь кинулись бы к ней, чтобы вкусить прелесть легкой дружбы в которой она едва ли могла бы отказать, а там что бог пошлет.
Джуд так не мог — поначалу.
В последующие дни, особенно же в одинокие вечеря он, терзаясь душевно, замечал, что думает о ней все больше и больше, да еще находит тайную сладость в этом недозволенном чувстве.
Он везде чувствовал ее присутствие; проходя мимо зданий, которые она посещала, он неизменно вспоминал о ней и был вынужден признаться себе, что в этой борьбе совесть его, кажется терпит поражение.
Разумеется, она все еще была для него идеалом, почти целиком созданным его воображением.
Быть может знакомство с нею излечило бы его от этой нежданной и запретной страсти.
Однако внутренний голос шептал ему, что хоть он и желает этого знакомства, но излечиваться от своей страсти вовсе не желает.
Не оставалось никаких сомнений в том, что с точки зрения общепринятой морали, которую он разделял, положение становится безнравственным.
Ибо для человека, которому по законам его страны разрешается любить до конца дней своих только Арабеллу и который к тому же избрал тот путь, на какой он, Джуд, стал, — полюбить Сью было прискорбным началом для его новой жизни.
Он был так твердо в этом убежден, что однажды, работая, по обыкновению, один в деревенской церкви в окрестностях города, счел своим долгом обратиться к богу с просьбой избавить его от этой слабости.
Но, несмотря на все старания, молитва у него не получилась.
Он увидел, что невозможно просить, чтобы тебя избавили от искушения, когда ты трижды жаждешь этого искушения.
Тогда он нашел себе оправдание.
В конце концов, — сказал он себе, — нельзя считать, что мною, как и в тот раз, владеет лишь чувственность.
Я вижу, что она на редкость умна, и мои чувства в какой-то мере вызваны потребностью в духовной близости и доброте, которых мне так недостает в моем одиночестве.
И он продолжал боготворить ее, боясь признаться себе, что в этом крылся некий порок.
Ибо каковы бы ни были добродетели Сью, ее способности и религиозные чувства, отнюдь не они пробудили его любовь к ней, — это было очевидно.
Как-то вскоре днем во двор-мастерскую каменщика нерешительно вошла девушка и, приподняв юбки, чтобы они не волочились по белесой каменной пыли, направилась через двор к конторе.
— Миленькая, — бросил один из рабочих, которого звали дядюшка Джо.
— Кто такая? — спросил другой.
— Не знаю… Вижу ее то тут, то там.
Постой, ну конечно же, это дочка того головастого малого Брайдхеда, что работал по металлу в церкви святого Силы лет десять назад, а потом уехал в Лондон.
Не знаю, как сейчас у него дела, думаю, не очень, раз она вернулась сюда.
Между тем девушка постучалась в контору и спросила, можно ли видеть мистера Джуда Фауди.
Как раз в это время Джуд куда-то отлучился; это известие она выслушала с видимым разочарованием и тут же ушла.
Когда Джуд вернулся и ему рассказали о посетительнице, описав ее внешность, он воскликнул:
— Да ведь это моя кузина Сью!
Он выглянул на улицу, но она уже скрылась из виду.
Больше он уже не думал о том, чтобы умышленно избегать встречи с нею, и решил в тот же вечер навестить ее.
Придя домой, он нашел от нее записку — первую записку, один из тех документов, которые сами по себе не представляют ничего особенного или необыкновенного, однако, когда оглянешься на прошлое, оказывается, таят в себе нечто невероятно важное.
Полное неведение относительно надвигающейся драмы, о коем свидетельствуют эти первые невинные послания женщины к мужчине или vice versa[5 - Наоборот (лат.).] делает их тем более выразительными и торжественными, а бывает, и зловещими, что по завершении драмы послания эти перечитываются в ее огненно-грозовом либо мертвенно-бледном свете.
Послание Сью было самым бесхитростным и непринужденным.
Она называла его своим милым кузеном Джудом, сообщала, что лишь совсем недавно и совершенно случайно узнала о его пребывании в Кристминстере, и упрекала за то, что он не дал ей об этом знать.
Они могли бы так приятно проводить время вместе, писала она, ведь по существу она предоставлена самой себе и у нее нет здесь, пожалуй, ни одного близкого друга.
А теперь она, по всей вероятности, скоро уедет, и случаи завести с ним дружбу будет упущен, возможно, навсегда.
При известии, что она уезжает, Джуд похолодел.
Ему и в голову не приходило, что это может случиться, и он поспешил написать ей записку.
Он будет ждать ее сегодня вечером, через час после написания записки, у креста, выложенного на мостовой в знак принятых на этом месте мук.
Отослав с мальчиком записку, он тут же пожалел, что сгоряча предложил ей встретиться на улице, тогда как можно было просто зайти к ней.
Назначать свидание под открытым небом — так было принято в деревне, и потому ни о чем другом он не подумал.