— Нет… это моя кузина… Я просил вас прислать мне грамматики, если вы помните, и вы их прислали.
— Да, да! Помнится, было что-то такое.
— С вашей стороны это было очень любезно.
Именно вы направили меня на верный путь.
В то утро, когда щы уезжали из Мэригрин и вещи ваши уже лежали в повозке, вы пожелали мне всего доброго и сказали, что намереваетесь окончить университет и вступить в лоно церкви, что ученая степень — это то пробирное клейма, которое необходимо всякому, кто хочет чего-либо добиться как теолог или преподаватель.
— Помню, я подумывал об этом про себя, но удивлен, что не сохранил этого в тайне.
Эту мечту я оставил давно.
— Зато я никогда не забывал об этом.
Это-то и привело меня в Кристминстер и побудило навестить вас сегодня.
— Заходите, — пригласил Филотсон.
— Вместе с вашей кузиной, разумеется.
Они вошли в гостиную с лампой под бумажным абажуром, освещавшей три или четыре книги на столе.
Филотсон снял его, чтобы лучше разглядеть гостей, свет упал на выразительное лицо, живые черные глаза и волосы Сью, на серьезное лицо ее брата и усталое лицо и фигуру самого учителя — худощавого, задумчивого человека лет сорока пяти, с тонким, нервным ртом. Он чуть сутулился в силу привычки и был одет в черный сюртук, слегка лоснившийся от долгой носки на спине и на локтях.
Былая дружба мало-помалу возобновлялась: школьный учитель рассказывал о своей жизни, брат и сестра — о своей.
Он признался им, что иногда все еще подумывает о духовной карьере и, хотя не имеет возможности осуществить свое давнишнее намерение — принять сан, все же надеется приобщиться к церкви в качестве лиценциата.
А пока что, сказал он, его вполне устраивает настоящее положение, вот разве что недостает помощника.
Ужинать они не остались и пошли обратно в Кристминстер, так как Сью должна была рано вернуться домой.
Несмотря на то что говорили они только на обще темы, Джуд с изумлением убеждался, какая замечательная женщина открывается ему в Сью.
Она была сама трепетность, и казалось, будто все, что бы она ни делал, имеет своим источником чувство.
Какая-нибудь вдруг взволновавшая ее мысль заставляла ее настолько ускорять шаг, что он едва поспевал за нею, а ее щепетильность в некоторых вопросах могла быть принята за тщеславие.
С тоскою в сердце от отмечал, что любит ее теперь сильнее, чем до знакомства, тогда как она питает нему всего лишь искренние дружеские чувства. И на обратном пути мрак царил не только в нависшей над ними ночи, но и в его мыслях о ее отъезде.
— Зачем ты уезжаешь из Кристминстера? — спросил он с сожалением.
— Как ты можешь изменить городу, чья история связана с такими громкими именами, как Ньюмен, Пьюзи, Уорд и Кэбл?
— Да… громкими.
Но прогремят ли они в мировой истории?.. И что за смешная причина к тому, чтобы остаться!
Мне бы это и в голову не пришло!
— Она засмеялась.
— Ничего не поделаешь, приходится уезжать, — продолжала она.
— Мисс Фонтовер, одна из совладелиц заведения, в котором я служу, недовольна мной, а я ею, так что мне лучше уехать.
— Что у вас произошло?
— Она разбила мои статуэтки.
— Как!
Нарочно?
— Да.
Она нашла их у меня в комнате и хотя они принадлежали мне лично, она швырнула их на пол и стала топтать ногами только потому, что они пришлись ей; не по вкусу. У одной из статуэток она искрошила каблуком руки и голову. Это было ужасно!
— Должно быть, они показались ей слишком католическими?
Наверное, она обозвала их папскими идолами и говорила о поклонении святым?
— Нет, не то.
Дело обстояло совсем иначе.
— Вот как?
Тогда я не понимаю!
— Мои святые заступники не понравились ей совсем по другой причине.
Я не стерпела и заявила ей свое неудовольствие. Кончилось тем, что я решила уехать и найти такую работу, при которой я буду более независима.
— А не взяться ли тебе снова за преподавание? я слыхал, ты когда-то занималась этим.
— Я не думала возвращаться к преподаванию, потому что делала успехи как рисовальщица.
— Пожалуйста, позволь мне попросить Филотсона, чтобы он разрешил тебе попробовать свои силы в его школе, хорошо?
Если работа тебе понравится, ты сможешь поступить в педагогический колледж и стать настоящей учительницей с дипломом и зарабатывать тогда будешь вдвое больше, чем любой рисовальщик или церковный художник, и свободней будешь вдвое.
— Что ж, попроси.
А теперь я должна идти.
До свиданья, милый Джуд!