В девять часов была проведена перекличка, мисс Трейсли трижды громко назвала имя Сью, но не получила ответа.
В четверть десятого все семьдесят девушек поднялись, чтобы исполнить
"Вечерний гимн", а затем преклонили колени для молитвы.
После молитвы пошли ужинать, и у каждой на уме было одно: где же Сью Брайдхед?
Кое-кто из студенток, видевших Джуда в Окно, признавался себе, что они сами не прочь были бы понести наказание ради удовольствия целоваться с таким симпатичным молодым человеком.
Никто из них не верил, что он действительно приходится Сью кузеном.
Спустя полчаса все ученицы лежали в разгороженных спальнях, каждая в своем отделении; их нежные девичьи лица были обращены к мигающему свету газовых рожков, которые один за другим следовали вдоль длинных дортуаров, и на лице каждой было написано — "слабая", как проклятье пола, к коему они принадлежали и который никаким напряжением их воли и способностей не мог сделаться сильным, пока существовали неумолимые законы природы.
Сами того не ведая, они являли собою прелестное, соблазнительное и трогательное зрелище, и узнать об этом им было суждено лишь среди бурь и испытаний грядущих лет, сулящих несправедливость, одиночество, рождение детей и утраты. Лишь тогда, унесясь мысленным взором в прошлое, поймут они, как много упустили.
Вошла одна из надзирательниц, чтобы потушить свет. Она бросила последний взгляд на пустующую кровать Сью и туалетный столик в ногах кровати, где, как у всех девушек, стояли разные безделушки, и среди них на видном месте фотографии в рамках.
Выставка Сью выглядела довольно скромно: на столике рядом с зеркалом стояли в бархатной и филигранной рамках два мужских портрета.
— Она говорила когда-нибудь, кто эти мужчины? — спросила надзирательница.
— Вы знаете, по правилам на столики разрешается ставить только портреты родственников.
— Один из них, тот, что средних лет, — сказала студентка, лежавшая на соседней кровати, — это школьный учитель, у которого она была помощницей, мистер Филотсон.
— А второй — этот студент в шапочке и мантии, кто он?
— Друг или бывший друг.
Она никогда не называла его имени.
— За ней заходил один из этих двоих?
— Нет.
— Вы уверены, что это был не студент?
— Конечно.
За ней заходил молодой человек с черной бородой.
Свет был тотчас погашен, но прежде чем заснуть, девушки долго строили разные предположения насчет Сью, гадая, какие еще выходки она позволяла себе в Лондоне и Кристминстере, перед тем как приехать сюда, а самые неугомонные выскочили из постелей и прильнули к готическому окну, за которым виднелся широкий задний фронтон и шпиль собора.
Проснувшись на следующее утро, они заглянули в отделение Сью: его обитательница еще не вернулась.
Полуодетые, они засели за уроки при газовом свете, а когда поднялись наверх, чтобы завершить к завтраку свой туалет, у ворот громко зазвонил колокол.
Надзирательница вышла и вскоре вернулась с указанием от директрисы, что без ее разрешения со Сью Брайдхед никто не должен разговаривать.
Поэтому, когда Сью, возбужденная и усталая, вошла в спальню, чтобы наскоро привести себя в порядок, никто не поздоровался с ней, не задал ей ни одного вопроса, и она молча прошла в свое отделение.
Спустившись вниз к завтраку, девушки обнаружили, что Сью не последовала за ними в столовую, а потом узнали, что ей сделали серьезное внушение и посадили на неделю в отдельную комнату, где она будет и есть и заниматься.
При этом известии девушки возроптали, найдя приговор слишком суровым.
Была составлена и отослана к директрисе круговая петиция с просьбой смягчить наказание Сью.
Однако петиция осталась без ответа.
Ближе к вечеру, когда учительница географии стала диктовать задание, все девушки в классе продолжали сидеть сложа руки.
— Вы хотите сказать, что не намерены работать? — наконец спросила она.
— В таком случае могу сообщить вам следующее: установлено, что молодой человек, с которым проводила время Брайдхед, не кузен ей по той простой причине, что у нее вообще нет кузена.
Мы наводили справки в Кристминстере.
— А мы верим ей на слово, — сказала староста курса.
— Этого молодого человека прогнали с работы в Кристминстере за пьянство и богохульство в трактире, и он переселился сюда только для того, чтобы быть возле нее.
Однако девушки упорствовали, продолжая сидеть неподвижно, и учительнице пришлось покинуть класс, чтобы получить указание от начальницы, что ей делать.
Наконец, когда уже начало темнеть, а ученицы по прежнему сидели сложа руки, в соседней комнате, где занимались первокурсницы, послышался шум, затем в класс влетела одна из девушек и сообщила, что Сью Брайдхед вылезла из окна комнаты, куда ее заперли, пересекла в темноте лужайку и исчезла.
Никто не мог понять, как ей удалось выбраться, — ведь внизу вдоль сада протекала река, а боковая калитка была заперта.
Все кинулись осматривать пустую комнату: рама окна была распахнута.
Еще раз обошли с фонарем всю лужайку, обшарили каждый куст, но Сью нигде не нашли.
Тогда расспросили привратника главного входа, и он припомнил, что слышал за домом на реке какой-та плеск, но не обратил на него внимания, решив, что эти утки плывут вниз по течению.
— Значит, она перешла вброд реку! — воскликнула одна из наставниц.
— Или утопилась, — сказал привратник.
Директриса была в полном смятении, страшась не столько смерти Сью, сколько появления газетной заметки с подробностями этого происшествия, что вкупе с прошлогодним скандалом на долгие месяцы сделало бы колледж притчей во языцех.
Достали еще несколько фонарей и обследовали реку и, наконец на противоположном илистом берегу, выходящем прямо в поле, обнаружили следы маленьких ног, и тут уж не осталось сомнений, что не в меру обидчивая девушка перешла вброд реку, доходившую ей почти до плеч, — река эта была главной в графстве и с почтением упоминалась во всех учебниках географии.
Поскольку Сью не утопилась и не навлекла тем самым на школу позора, директриса заговорила о ней свысока и даже выразила радость по поводу того; что она сбежала.
В этот самый вечер Джуд сидел у себя дома возле соборных ворот.
Часто с наступлением темноты он выходил на тихую Соборную площадь, останавливался перед домом, который укрывал от него Сью, и, следя за тенями девичьих голов, мелькавших за шторами, мечтал об одном — сидеть и читать весь день, — занятие, которым многие из легкомысленных обитательниц этого дома пренебрегали.
Но в этот вечер, вымывшись и выпив чаю, он углубился в изучение двадцать девятого тома библиотеки отцов церкви Пьюзи, которую он купил у букиниста по цене, показавшейся ему поразительно низкой за такой бесценный труд.