— Нет, я не сержусь.
Расскажи мне все.
— Что ж, деньги этого бедняги я поместила неудачно и все потеряла.
Некоторое время жила одна под Лондоном, а потом вернулась в Кристминстер, потому что мой отец, — он тогда тоже жил в Лондоне возле Лонг-Эйкра и начал заниматься художественной резьбой по металлу, — не хотел принять меня к себе. Я устроилась в церковной лавке, где ты меня и нашел… Вот видишь, я же говорила, что ты не знаешь, какая я дурная!
Джуд глядел на сидящую в кресле девушку, словно желая глубже распознать существо, которому дал пристанище.
Когда он заговорил, голос у него дрожал:
— Как бы ты ни жила в прошлом, Сью, я уверен, что ты так же невинна, как и непосредственна.
— Не так уж я невинна, если развенчала пустую куклу, украшенную твоей мечтой, — сказала она, деланно усмехаясь, однако он почувствовал, что она вот-вот расплачется.
— Но у меня не было ни одного любовника, если ты это имеешь в виду!
Я осталась, какой была.
— Я тебе верю.
Зато другие женщины не остались бы.
— Быть может, они лучше меня.
Меня называют холодной, бесчувственной.
Но это не так!
Самые безудержно эротические поэты бывали самыми сдержанными людьми в повседневной жизни.
— Ты рассказала о своем университетском друге мистеру Филотсону?
— Да, с самого начала.
Я никогда не делала из этого секрета.
— И что он сказал?
— Он меня не осудил… сказал только, что я для него все, что моя прошлая жизнь не имеет для него значения, ну и все такое прочее.
Джуд был подавлен; казалось, она уходит от него все дальше и дальше со своими странностями и удивительным непониманием отношений между мужчиной и женщиной.
— Ты на меня правда не сердишься, милый? — спросила она вдруг с такой необыкновенной нежностью, в голосе, что даже не верилось, будто это говорит та самая, женщина, которая только что беспечно поведала ему свое прошлое.
— Кажется, я могу обидеть кого угодно на свете, только не тебя!
— Не знаю, сержусь или нет.
Знаю только, что ты мне очень дорога!
— И ты мне дорог не меньше.
— Но не больше всех.
Впрочем, я не вправе так говорить.
Не отвечай на это!
Воцарилось долгое молчание.
Он чувствовал, что она поступает с ним жестоко, хотя в чем именно, он не мог бы сказать.
Казалось, сама ее беспомощность делает ее сильнее его.
— Хоть учился я и упорно, но в некоторых вопросах остался совершенным невеждой, — сказал он, чтобы переменить тему разговора.
— Сейчас, видишь ли, я с головой ушел в теологию.
Если бы тебя не было здесь, как ты думаешь, чем бы я занимался?
Я бы читал вечерние молитвы.
Едва ли ты захочешь…
— Ах, нет, нет! — перебила она.
— Лучше не надо, если ты не возражаешь.
С моей стороны это было бы таким… таким лицемерием.
— Я так и думал, что ты не захочешь присоединиться ко мне, а потому и не стал предлагать.
Но не забудь, что со временем я надеюсь стать достойным служителем церкви.
— Ты, кажется, говорил, что собираешься принять сан?
— Да.
— Так, значит, ты не оставил эту мысль? Я-то думала, ты уже от нее отказался.
— Что ты!
Мне было так приятно думать сначала, что и ты разделяешь мои чувства в этом отношении, ведь ты так тесно соприкоснулась с англиканством в Кристминстере.
А мистер Филэтсон…
— Я невысокого мнения о Кристминстере, разве что о его интеллектуальной жизни, да и то с оговоркой, — серьезно сказала Сью.