— Мой друг, о котором я тебе говорила, излечил меня от этого.
Он был самым неверующим человеком из всех, каких я знала, и самым высоконравственным.
А интеллектуальность Кристминстера — это молодое вино в старых мехах.
Все средневековое должно отпасть от Кристминстера, погибнуть, иначе погибнет сам Кристминстер.
Конечно, иной раз никак не можешь отделаться от необъяснимой слабости к традициям старой веры, которую с трогательной и наивной искренностью поддерживает, кучка тамошних мыслителей, но когда я бывала настроена особенно грустно и трезво, я всегда вспоминала слова:
О, страшная слава святых, мощи распятых богов!
— Сью, если ты мне друг, ты не должна так говорить.
— Я больше не буду, милый Джуд!
— В ее голосе вновь зазвучали взволнованные низкие ноты, и она отвернулась.
— В моих глазах Кристминстер еще не утратил всего своего великолепия, хоть я и негодовал, когда был отвергнут им.
Он говорил мягко, борясь с искушением довести ее до слез.
— Это город невежд, за исключением городского люда, ремесленников, пьяниц и бедняков, — сказала она, упорствуя в своем разногласии с ним.
— Они-то знают, какова жизнь, не то что те, кто сидит в колледжах.
Твой пример многое доказывает.
Именно для таких, как ты, и предназначались колледжи Кристминстера, когда они создавались, — для людей, одержимых страстью к науке, без денег, без связей, без друзей.
Но тебя вытеснили сынки миллионеров.
— Ничего, обойдусь и без дипломов.
Мои стремления выше.
— А мои — искать правды и широты, — сказала она.
— Сейчас интеллект в Кристминстере тянет в одну сторону, а религия в другую, вот они и стоят на месте, словно два барана, сцепившиеся рогами.
— А что бы сказал мистер Филотсон…
— Это пристанище для фетишистов и духовидцев!
Он уже заметил, что всякий раз, как он спрашивал о школьном учителе, она переводила разговор на ненавистный ей Кристминстер, Он сгорал от мучительного любопытства узнать, как протекала ее жизнь в качестве protegee и невесты Филотсона, но она ни словом не обмолвилась об этом.
— Что ж, меня тоже можно причислить к ним, — сказал он.
— Я боюсь жизни, и мне постоянно видятся призраки.
— Зато ты добрый и милый! — прошептала она.
Сердце так и подпрыгнуло у него в груди, но он промолчал.
— Ты сейчас пребываешь в трактарианской стадии, не так ли? — продолжала она деланно легкомысленным тоном, который принимала всегда, когда хотела скрыть истинные свои чувства.
— Постой, когда же это было со мной?..
В тысяча восемьсот…
— Мне неприятен твой сарказм, Сью.
Будь добра, сделай, как я попрошу!
Я уже говорил, что в этот час я обычно читаю главу из Евангелия, а потом молюсь.
Прошу тебя, возьми любую из моих книг, какая тебе понравится, сядь ко мне спиной и предоставь меня моей привычке.
Ты никак не хочешь присоединиться ко мне?
— Я буду смотреть на тебя.
— Не надо.
Не дразни меня, Сью.
— Хорошо, хорошо, я сделаю все, как ты сказал, я не буду тебя больше сердить, Джуд, — сказала он тоном ребенка, решившего быть послушным, и тут же повернулась к нему спиной.
Возле нее лежала Библия маленького формата — не та, что была у него, а другая. Она взяла и листала ее, пока он молился.
— Джуд, — сказала она весело, когда он кончил и вернулся к ней, — хочешь, я сделаю тебе новый Новый завет, какой я сделала для себя в Кристминстере?
— Ну, сделай.
А как это?
— Я взяла и переделала мой старый: вырезала все послания и переставила их в том порядке, как они были написаны, — сначала послания к фессалонийцам, потом остальные послания, а уж потом Евангелие.
Потом дала все это переплести.
Мой друг из университета, мистер… впрочем, зачем тебе знать, как его звали, беднягу, — сказал, что я очень хорошо придумала.
И верно, после этого книга стала вдвое интереснее и понятнее.
— Гм! — произнес Джуд, почуяв в этом что-то кощунственное.
— А вот еще одно литературное преступление, — сказала она, перелистывая Песнь Песней, — этот краткий пересказ содержания в начале каждой главы, убивающий душу поэмы.
Не волнуйся, никто и не требует вдохновения для заголовков.