А многие богословы даже относятся к ним с презрением.
Смех берет, как подумаешь об этих старейших или епископах, уже не помню, сколько их там было, двадцать четыре, что ли, как они сидят с постными лицами и сочиняют эту ерунду.
Лицо Джуда выражало страдание.
— Ты настоящая вольтерьянка! — прошептал он.
— Правда?
Тогда я больше ничего не скажу, кроме одного — никто не имеет права фальсифицировать Библию!
Я ненавижу эту ложь, когда пытаются замуровать в теологических абстракциях восторженную, естественную человеческую любовь, воспетую в этой великой и страстной песне!
— После его упрека она заговорила горячо, чуть ли не дерзко, и на глаза у нее навернулись слезы.
— Как мне недостает друга, который поддержал бы меня! Никто никогда со мною не согласен!
— Что ты, милая Сью, моя хорошая Сью, разве я против тебя? — сказал он, беря ее руку и удивляясь, что она вкладывает столько чувства в обыкновенный спор.
— Да, против, против! — воскликнула она, отворачиваясь, чтобы скрыть от него слезы, — Ты заодно с этими людьми из педагогического колледжа или почти заодно!
А я все равно считаю, что пояснять строки поэмы:
"Куда ушел возлюбленный твой, о прекраснейшая из женщин?" — примечанием:
"Церковь исповедует свою веру" — это просто курам на смех!
— Ну, хорошо, пусть так!
Ты все принимаешь так близко к сердцу!
Сейчас я и сам склонен дать мирское толкование этим словам.
И если уж на то пошло, ты знаешь; что прекраснейшая из женщин для меня — это ты!
— Тебе не следует этого говорить! — отозвалась она, и в голосе ее прозвучала суровая нотка.
Их глаза встретились, и они пожали друг другу руки, словно старые друзья-приятели. Джуд понял, сколь нелепо спорить о таком отвлеченном предмете, а она — как глупо плакать из-за того, что написано в такой древней книге, как Библия.
— Я не буду трогать твоих убеждений, честное слово! — продолжала она примирительно, так как теперь он был, пожалуй, куда более взволнован, чем она.
— Но мне всегда так хотелось найти друга, которого я могла бы вдохновить на что-то высокое, и когда я узнала тебя и поняла, что ты хочешь быть мне другом, я, — что ж, признаюсь, — я подумала, что как раз ты и можешь быть этим другом.
Но ты столько принимаешь на веру по традиции, что я совершенно теряюсь.
— Видишь ли, дорогая, мне кажется, что каждый должен принимать что-то на веру.
Жизнь слишком коротка, чтобы доказывать каждый постулат Евклида прежде, чем в него поверить.
Я принимаю христианство.
— Что ж, пожалуй, ты мог бы принять кое-что и похуже.
— Да, конечно.
А пожалуй, и принимал!
— Он вспомнил об Арабелле.
— Я не стану спрашивать, что, потому что ведь мы решили быть добрыми друзьями, да? И никогда, никогда не будем сердить друг друга?
— Она доверчиво поглядела на него, и голос ее словно проник в его сердце.
— Ты всегда будешь мне дорога! — сказал Джуд.
— А ты — мне.
Ведь ты такой прямодушный и все прощаешь своей негодной, надоедливой Сью!
Он отвел глаза: эта дружеская нежность была слишком мучительна.
Быть, может она-то и разбила сердце бедному автору передовиц. Теперь пришел его черед? Но Сью так мила!.. Если б только он мог забыть, что она женщина, с такой же легкостью, с какой она забыла, что он мужчина, каким чудесным товарищем она была бы, — ведь разногласия по отвлеченным вопросам только сближали их в обычной, повседневной жизни.
Она была ему ближе всех женщин, которых он знал, и он не допускал мысли, что время, вера или разлука могут отнять ее у него.
Однако ее неверие его огорчало.
Они сидели, пока она не уснула, а следом за ней, не вставая со стула, задремал и он.
Каждый раз, как он пробуждался, он переворачивал ее вещи и раздувал огонь.
Около шести он проснулся окончательно, зажег свечу и убедился, что ее платье просохло.
В кресле было удобнее, чем на стуле, поэтому она еще продолжала спать, укрывшись его пальто, и казалась теплой, словно свежая булочка, и мальчишески юной, словно Ганимед.
Положив перед ней одежду и тронув ее за плечо, он спустился во двор и умылся при свете звезд.
V
Вернувшись, он застал Сью в ее обычном виде.
— Смогу я выйти, чтобы меня не увидели? — спросила она.
— Город еще не проснулся.
— Но ты же еще не завтракала!
— А я и не хочу!