Ох, наверное, мне не надо было убегать из школы!
В холодном утреннем свете все выглядит совсем по-другому, верно?
Просто не знаю, что скажет на это мистер Филотсон!
Я поступила туда только потому, что он так хотел.
Он — единственный человек на свете, кого я уважаю или, скорее, побаиваюсь.
Надеюсь, он простит меня, но разбранит ужасно!
— Я поеду к нему и объясню… — начал было Джуд.
— Нет, не надо.
Какое мне до него дело!
Пусть думает что угодно — все равно я буду поступать, как захочу!
— Но ты только что сама сказала…
— Ну и что? А я все равно буду делать все по-своему и с ним не посчитаюсь.
Я уже решила, как быть, — поеду к сестре одной нашей ученицы, она приглашала меня к себе.
У нее школа возле Шестона, — это милях в восемнадцати отсюда, — поживу там, пока все уляжется, а потом вернусь в колледж.
В последнюю минуту она позволила сварить ей чашку кофе на спиртовке, которую он держал у себя в комнате, чтобы иметь возможность готовить себе завтрак каждый день перед уходом на работу, когда весь дом еще спал.
— Теперь закуси — и в путь, — сказал он.
— По-настоящему позавтракаешь, когда доберешься до места…
Они потихоньку вышли из дому, и Джуд решил проводить ее до вокзала.
Когда они шли по улице, из окна верхнего этажа высунулась чья-то голова и тут же спряталась.
Сью как будто раскаивалась в своей опрометчивости и жалела, что подняла бунт; при расставании она пообещала дать знать о себе, когда ее снова допустят в педагогическую шкблу.
Стоя рядом на платформе, они чувствовали себя несчастными, и было видно, что ему хочется сказать ей еще что-то.
— Я хочу тебе кое-что сказать, — торопливо проговорил он, когда подошел поезд.
— Одно — теплое, другое — холодное.
— Джуд, — перебила она.
— Одно я знаю.
Не надо!
— Что не надо!
— Не надо любить меня!
Относись ко мне хорошо — вот и все!
У Джуда был такой убитый вид, что, прощаясь с ним из окна вагона, она почувствовала волнение, и жалость.
Но вот поезд тронулся, и, помахав ему своей хорошенькой ручкой, она скрылась из глаз.
В то воскресенье Джуду было в Мелчестере до того тоскливо, а Соборная площадь казалась до того ненавистной, что он пропустил все службы в соборе.
На следующее утро от нее пришло письмо, которое она со свойственной ей порывистостью написала, как только добралась до дома своей подруги.
Она сообщала, что доехала благополучно и устроилась хорошо, а дальше писала:
"По правде говоря, милый Джуд, пишу я тебе по поводу того, что сказала тебе при расставанье.
Ты был со мною так добр и ласков, что как только ты исчез из виду, я вдруг почувствовала, какая я жестокая и неблагодарная, что сказала тебе такие слова, и совесть не дает мне покоя.
Ты можешь любить меня, Джуд, если хочешь; я ничего не имею против и никогда уже не скажу тебе — не надо!
Не хочу писать об этом ничего больше.
Ведь ты простишь своей легкомысленной подруге ее жестокость и не сделаешь ее несчастной, сказав "нет". Твоя Сью"
Нет нужды говорить, каков был его ответ и как он размечтался о том, что бы он сделал, будь он свободен; Сью тогда было бы излишне задерживаться у своей подруги.
Он чувствовал, что если бы дело дошло до борьбы с Филотсоном за обладание ею, победа была бы за ним.
Однако Джуд склонен был придавать записке Сью, посланной в невольном порыве чувств, большее значение, чем она того заслуживала.
Прошло несколько дней, и он поймал себя на том, что ждет от нее еще писем.
Но писем больше не приходило, и, охваченный сильнейшим беспокойством, он послал ей снова записку, что собирается навестить ее в одно из воскресений, — ведь их разделяет всего восемнадцать миль.
Он ждал ответа на второе утро после отправки своего послания, однако не получил его.
Настало третье утро, почтальон прошел мимо.
Была суббота, и в лихорадочной тревоге он отправил Сью коротенькую записку из трех строк, сообщая, что приедет на следующий день, так как чувствует, что с ней что-то случилось.
Первой его мыслью было — не слегла ли она после купанья в реке, но вскоре он сообразил, что в таком случае ему написали бы за нее.
Догадкам был положен конец, когда он в ясное воскресное утро приехал в сельскую школу близ Шестона; было около двенадцати, и в деревне было безлюдно, словно в пустыне, так как все прихожане собрались в церкви, откуда время от времени доносились звучащие в унисон голоса.
Дверь ему открыла девочка.