— Ну, хорошо, я готов согласиться, что можно отпустить ее при условии, что она будет жить одна, но если она уйдет к любовнику — это же совсем другое дело.
— Ничуть.
Ведь она скорее, как мне кажется, предпочтет свое нынешнее жалкое положение обещанию жить с ним врозь.
Пусть решает сама.
Это ведь совсем не то, что изменить мужу, продолжать жить с ним вместе и обманывать его… Между прочим, она вовсе не сказала определенно, что будет жить с ним как жена, хотя мне кажется, именно к этому идет дело… Насколько я понимаю, их чувство не низменное, не чисто плотское, вот в чем беда, потому что такая связь может оказаться прочной.
Я не думал посвящать тебя в это, но в первые недели после женитьбы, когда ревность еще мешала мне рассуждать здраво, я как-то вечером спрятался в школе, когда они были там вдвоем, и подслушал их разговор.
Теперь мне стыдно вспоминать об этом, хотя, по-моему, я всего-навсего осуществлял свое законное право.
Так вот, мне пришлось тогда убедиться, что их связывает какое-то необычайное духовное сродство и взаимопонимание, исключающее всякий намек на непристойность.
Их высшее желание — быть вместе, делиться переживаниями, надеждами, мечтами…
— Платоническая любовь!
— Нет.
Уж скорее как у Шелли.
Они напоминают мне этих… как же их имена… Лаона и Цитну или, пожалуй, Поля и Виргинию.
Чем больше я думаю, тем больше склоняюсь на их сторону.
— Но если бы все так поступали, это привело бы к полному распаду семейных устоев.
Семья перестала бы существовать как общественная ячейка.
— Да, я совсем запутался, — грустно сказал Филотсон.
— Я ведь, если помнишь, никогда не был силен в спорах.
И все-таки непонятно, почему женщина с детьми, но без мужа не может быть этой самой ячейкой.
— Вот тебе на! Матриархат!.. И она тоже так рассуждает?
— О нет.
Она и не подозревает, что за последние полсуток я кое в чем перещеголял ее!
— Но это же вызов общественному мнению!
Боже милостивый, вот будет разговоров в Щестоне!
— Возможно.
Не знаю, просто не знаю!.. Как я уже сказал, я человек сердца, а не рассудка.
— Ладно! — сказал Джиллингем. — Давай запьем это дело и не будем принимать его близко к сердцу.
Он принес из кладовой бутылку сидра, и оба основательно к ней приложились.
— Ты, по-моему, расстроен и немного не в себе, — продолжал Джиллингем.
— Возвращайся-ка домой и постарайся примириться с причудами жены.
Только не отпускай ее.
Я со всех сторон слышу, что она у тебя просто очаровательна.
— О да!
В том-то все и горе!
Однако я не могу больше задерживаться, ведь мне еще столько идти до дому.
Провожая Филотсона, Джиллингем прошел с ним около мили и, прощаясь, выразил надежду, что, несмотря на необычность их сегодняшней беседы, она послужит к возобновлению их старой дружбы.
— Смотри же, не отпускай ее! — крикнул он из темноты вслед Филотсону.
— Да, да! — донеслось в ответ.
Но когда Фидотсон остался один под покровом ночи, в полной тишине, нарушаемой лишь журчаньем ручейков, сбегавших в Стаур, он прошептал:
— Итак, дружище Джиллингем, у тебя не нашлось более убедительных доводов!
А Джиллингем, возвращаясь домой, бормотал: — Выпороть ее хорошенько, чтобы опомнилась, — вот и все!
Наутро за завтраком Филотсон сказал Сью:
— Можешь уходить с кем хочешь.
Даю тебе полное и безоговорочное согласие.
Придя к такому заключению, он все больше и больше убеждался в его правильности.
Спокойное сознание, что он исполняет долг перед женщиной, которая находится всецело в его власти, заглушало в нем тоску расставания с ней.
Прошло несколько дней, и настал вечер, когда они в последний раз сели ужинать вместе. Небо было облачное, дул ветер, редко затихающий в этой возвышенной местности.
В памяти Филотсона надолго запечатлелась тонкая гибкая фигурка Сью, когда она вышла в тот вечер к чаю, ее бледное, осунувшееся лицо с выражением трагической обреченности, сменившей ее былую жизнерадостность, и то, как она, сидя за столом, бралась то за один, то за другой кусок, но ничего не могла есть.
Ее нервность объяснялась боязнью как-нибудь задеть Филотсона, хотя на посторонний взгляд могло показаться, что она недовольна необходимостью терпеть общество Филотсона и в эти последние минуты.
— Ты бы съела ветчины или яйцо, взяла бы что-нибудь к чаю.