Нельзя же отправляться в дорогу, не съев ничего, кроме хлеба с маслом!
Она взяла ломтик ветчины; разговор шел лишь об обычных хозяйственных делах: где лежат ключи от шкафов, какие счета оплачены и все такое прочее.
— Я ведь холостяк по натуре, Сью, — сказал Филотсон, мужественно стараясь рассеять ее смущение.
— Мне не так уж скучно будет без жены, не то что другим мужчинам, которые быстро привыкают к семейной жизни.
К тому же меня сейчас увлекает мысль написать книгу
"Римские древности в Уэссексе", это заполнит мой досуг.
— Если ты пришлешь мне часть, рукописи для переписки, я охотно сделаю это, как прежде, и в любое время, — с кроткой готовностью сказала она.
— Мне очень хотелось бы чем-нибудь помочь тебе… как другу.
— Нет, — после некоторого раздумья сказал Филотсон, — если уж расставаться, так совсем.
Вот почему я не спрашиваю тебя ни о твоих намерениях, ни даже об адресе. Кстати, тебе в дорогу нужны деньги.
Сколько тебе дать?
— Что ты, Ричард! У меня и в мыслях не было уезжать от тебя на твои деньги!
Да мне деньги и не нужны, на первых порах мне хватит своих, а там поможет Джуд…
— О нем я ничего не хотел бы слышать.
Ты абсолютно свободна и можешь действовать по своему усмотрению.
— Я хочу только сказать, что я взяла с собой две смены белья и кое-что из моих личных вещей.
Прошу тебя, загляни в мой чемодан, пока он не заперт.
Кроме того, есть еще небольшой сверток, который пойдет в чемодан Джуда.
— С какой стати я буду осматривать твой багаж!
Я готов отдать тебе три четверти всех вещей, чтобы они не обременяли меня.
Мне дороги только вещи, принадлежавшие моим родителям.
Все остальное можешь забрать, когда тебе вздумается.
— Этого я никогда не сделаю.
— Твой поезд отходит в половине седьмого?
Сейчас без четверти шесть.
— Ты… Ты, кажется, не очень огорчен, что я уезжаю, Ричард?
— Пожалуй, что нет.
— Я очень, очень признательна тебе за то, что ты так поступил.
Как ни странно, но с тех пор, как ты опять стал для меня не мужем, а только моим старым учителем, я почувствовала, как сильно привязана к тебе.
Не буду уверять, что это любовь, ты знаешь, что нет, но ты дорог мне как друг.
Во всяком случае, я действительно считаю тебе своим другом.
Сью прослезилась при этих словах, но тут как раз подошел омнибус, идущий на станцию.
Филотсон уложил наверх ее багаж, помог ей сесть и сделал вид, будто целует ее на прощанье: она поняла его и ответила тем же.
Видя, как спокойно они прощаются, кондуктор омнибуса решил, что Сью уезжает куда-нибудь погостить.
Вернувшись домой, Филотсон поднялся наверх и открыл окно, выходящее в ту сторону, куда ушел омнибус.
Стук колес скоро замер вдали.
С искаженным, как от боли, лицом Филотсон спустился вниз, надел шляпу, и выйдя из дома, прошел около мили в том же направлении.
Потом внезапно повернул и пошел обратно.
Не успел он войти в дом, как из комнаты окнами на улицу раздался голос Джиллингема:
— Я никак не мог достучаться, увидел, что дверь открыта, вошел и устроился здесь.
Я ведь обещал зайти, помнишь?
— Да, Джиллингем, и я очень рад, что ты пришел именно сегодня.
— Как поживает миссис…
— Очень хорошо.
Она уехала — только что уехала.
Вот чашка, из которой она пила всего час назад, а вот тарелка, с которой… — Он почувствовал комок в горле и, отвернувшись, молча стал сдвигать посуду в сторону.
— Кстати, ты пил чай? — через некоторое время спросил он более твердым тоном.
— Нет… то есть да… Но это неважно, — в замешательстве проговорил Джиллингем.
— Так ты говоришь, Она уехала?
— Да… Я жизнь за нее готов отдать и не могу поступить с нею жестоко даже именем закона.