Они склонились к ее плечу и прочитали вслух:
– «Твой безутешный К. С.-Дж.». О Мэй, подумай, как он, должно быть, страдает!
– Бедняжка!
– Просто он не мог больше молчать.
– Он человек чести, – сказала Мэй. – Он бы не стал писать настоящего письма, так как обещал, но, полагаю… такая записочка…
Проходившая мимо Пэтти Уайатт вальяжно вошла в комнату.
Несмотря на робкие протесты Мэй, ей продемонстрировали открытку.
– Этот почерк говорит о сильном характере, – заметила Пэтти.
Ее слова были восприняты в качестве уступки, ибо Пэтти с самого начала держалась в стороне от культа Катберта Сент-Джона.
Она была подругой Розали.
Последующие дни для Мэй Мертель были полны приводящих в замешательство событий.
Приняв первое подношение из подсолнухов, она не могла отвергнуть второе.
Скомпрометировав себя однажды, она пропала.
За цветами с пугающей щедростью следовали конфеты и книги.
Конфеты были из разряда дешевых – Пэтти отыскала магазин полезных мелочей – но коробки, в которые они были упакованы, возмещали декоративные свойства, отсутствующие у конфет. Леденцы в явном изобилии перемежались купидонами и розочками.
К каждому подарку прилагалась записка, написанная той же рукой и подписанная иногда инициалами, а иногда просто
«Берти».
Никогда прежде свертки не доставлялись с такой не вызывающей подозрений расторопностью.
Мисс Салли была единственной, через чьи руки они проходили.
Осмотрев их снаружи, она неразборчиво писала «вручить» и горничная выбирала для исполнения поручения самые неловкие моменты и неизменно тогда, когда Мэй Мертель окружали зрители.
Через несколько дней англичанин Мэй из объекта чувств превратился в посмешище всей школы.
Его литературные вкусы были так же невыносимы, как и конфетные.
Он тяготел к заголовкам, которые считались специальной привилегией кухонной прислуги.
«Влюбленная и погибшая»,
«Прирожденная кокетка»,
«Шипы в померанцевом цвете».
Несчастная Мэй отрекалась от них, но бесполезно: школа приняла Катберта и твердо вознамерилась получить от его британских причуд как можно больше развлечений.
Жизнь Мэй превратилась в один нескончаемый ужас перед тем моментом, когда появится горничная со свертком.
Последней каплей была доставка обернутого в бумагу полного собрания сочинений Марии Корелли.
– Он… он их не посылал! – разрыдалась она. – Кто-то просто шутит.
– Мэй, ты не должна противиться только потому, что это книги того сорта, которые бы не выбрал американец, – утешила Пэтти. – Ты же знаешь, что у англичан странные вкусы, особенно в том, что касается книг.
Там все читают Марию Корелли.
В следующую субботу в город отправилась партия девочек за покупками и на дневной спектакль.
Среди прочих поручений, класс по искусству посетил магазин фотографии, чтобы купить снимки некоторых ранних итальянских живописцев.
Не проявив глубокого интереса к Джотто и его разновидности, Пэтти принялась не спеша прохаживаться по кругу и осматриваться.
Она наткнулась на стопку фотографий актеров и актрис, и глаза ее сверкнули при виде большого снимка неизвестного исполнителя главной роли, у которого были закрученные усы, ямочка на подбородке и большие, трогательные глаза.
Он был одет в охотничий костюм и не скрывая демонстрировал хлыст.
Фото являлось последним словом в романтизме двадцатого века.
И, что самое великолепное, оно было снабжено лондонской маркой!
Пэтти незаметно оторвала остальных членов комитета от исследования Фра Анжелико, и три головы восхищенно склонились над находкой.
– Изумительно! – вздохнула Конни. – Но она стоит полтора доллара.
– Нам придется навсегда остаться без газировки! – заметила Присцилла.
– Да, она дорогая, – подтвердила Пэтти. – Но, – она стала заново рассматривать влажные, прелестные глаза, – я совершенно убеждена, что она того стоит.
Они скинулись по пятьдесят центов, и фотография была в их распоряжении.
Четким почерком с наклоном влево, который Мэй стала ненавидеть, Пэтти сделала по всей ширине фото нежную надпись по-французски и подписала полным именем
«Катберт Сент-Джон».
Она вложила его в простой конверт и попросила несколько удивленного клерка отправить по почте в будущую среду утром, поскольку это был подарок к юбилею, который не должен прибыть раньше положенного срока.
Снимок был доставлен с пятичасовой почтой и вручен Мэй, когда девочки выходили гурьбой с послеобеденных занятий.
В гнетущей тишине она взяла его и удалилась в свою комнату.
За нею по пятам следовало с полдюжины ее ближайших подруг: Мэй стоило большого труда завоевать сторонников, и теперь от них нельзя было избавиться.