– Урсула и Джер-р-альдин выросли, и так как появился маленький, понадобилась комната, которую они занимали, и они больше не могли предоставлять комнату мне с Таммасом.
Так что меня поселили на чердаке с четырьмя девчонками, а Таммас, его собрали в дорогу и отправили к моему сыну Таммасу.
Жена Таммаса сказала, что Таммас может спать на кухне в уплату за то, что он будет таскать дрова и воду, но она не может взять нас двоих, потому что держит квартирантов.
Минуту Пэтти молчала, склонив набок голову, пытаясь уловить смысл в этой путанице из Таммасов.
– Очень плохо! – сказала она утешительно и сочувственно положила руку на колено старушки.
Глаза Бабушки Фланниган наполнились старческими, готовыми хлынуть слезами.
– Я не жалуюсь, ведь так устроена жизнь.
Старики должны отойти в сторонку и уступить место молодым.
Но мне так одиноко без него!
Мы прожили вместе сорок семь лет и знаем привычки друг друга.
– Но Ваш сын живет не слишком далеко. – Пэтти нашла лучшее утешение, на какое только была способна. – Вы должны видеться с Томасом очень часто.
– Этого я и не хочу!
Когда твой муж за полторы мили отсюда лежит с ревматизмом, то это все равно, как если бы он умер.
Стрелка часов показала без четверти шесть, и гости поднялись.
Им еще предстояло пройти полмили и переодеться к ужину.
На прощание старушка коснулась руки Пэтти.
Похоже, маленькое, случайное сочувствие Пэтти подарило ей большее утешение, нежели весь ее имеющийся в изобилии выводок внуков.
– Как ужасно быть старой и просто сидеть и ждать смерти, правда? – поежилась Пэтти, когда они вышли в морозную тьму.
– Жуть! – искренне согласилась Конни. – Поторопись!
Не то мы опоздаем на ужин, а сегодня будет курица.
Они припустили рысцой, и при таком темпе для разговоров не хватало дыхания, однако голова Пэтти работала так же быстро, как и ноги.
– У меня появилась поистине блестящая идея, – тяжело дыша, проговорила она, завернув в ворота и пустившись рысью по подъездной аллее к большому освещенному дому, который приветливо распростер свои широкие крылья.
– Какая? – спросили они.
Им навстречу поплыл резкий, настойчивый звук гонга, и за окнами моментально замелькали торопливые фигуры: призыв в столовую вызывал гораздо больший отклик, чем призыв на занятия.
– Я расскажу вам после ужина.
Теперь нет времени, – обернулась к ним Пэтти, стягивая свое пальто.
Громко стуча каблуками по черной лестнице, они расшнуровывали свои блузки и снимали их через голову уже в верхнем холле.
– Помедленнее, пожалуйста! – умоляли они спускавшуюся вниз процессию, оказавшись у нее на пути.
Ужин был единственной трапезой, являться на которую следовало через парадную лестницу, – устланную коврами, а не окрашенную.
К счастью, их вечерние платья были без нижних юбок и иных аксессуаров, и они не церемонясь нырнули в них.
Все трое предстали с румянцем на щеках и с несколько взъерошенными волосами, но должным образом одетые, и принесли свои извинения, поскольку как раз закончили произносить молитву о благодати.
Опоздание на благодатную молитву каралось только одним замечанием; первая перемена блюд «ценилась» дороже, ну а вторая – еще дороже.
Наказание возрастало в геометрической прогрессии.
Во время получасового перерыва перед вечерними занятиями три подруги отделились от танцующих в холле и отошли в угол пустого класса.
Пэтти взобралась на парту и громко сообщила о своих переживаниях.
– Мне надоело, что Вдовушка встает во время молитвы и держит речь о прекрасном духе Рождества и о том, как славно делать счастливыми так много маленьких деток, когда ей отлично известно, что для нас это всего лишь забава.
В этом году я председатель и могу поступить, как захочу.
С меня хватит этой фальшивой благотворительности, и я не собираюсь наряжать рождественскую елку!
– Не будет рождественской елки? – тупо переспросила Конни.
– Но что ты станешь делать с тридцатью семью долларами и восьмьюдесятью четырьмя центами? – спросила практичная Присцилла.
– Послушайте! – Пэтти перешла к аргументам. – Здесь нет детей, которые хоть в чем-нибудь нуждались бы, зато нуждаются Бабушка и Дедушка Фланниган.
Эта несчастная, крайне милая старушка окружена этими ужасными, орущими, липкими детишками Мэрфи; а Дедушку Фланнигана заперли в кухне Таммаса младшего, где он бегает по поручениям жены Таммаса младшего, женщины со-вер-шен-но кошмарной.
Когда она злится, то швыряется чайниками.
Бабуля постоянно переживает, что если у него случится приступ ревматизма, никто не натрет его жидкой мазью и не заставить надеть соответствующее нижнее белье.
Они точно так же любят друг друга, как и прочие мужья и жены, и, по-моему, просто позор позволить им быть в разлуке только потому, что «Урсула» хочет принимать гостей!
– Это очень плохо, – беспристрастно согласилась Конни. – Но я не понимаю, как мы можем с этим справиться.
– Ну как же!
Вместо того чтобы наряжать елку, мы снимем тот пустой коттеджик на лавровой аллее, починим дымоход, – Патрик сможет сделать это задаром – вставим новые окна, обставим мебелью и поможем им устроиться в домашнем хозяйстве.
– Ты думаешь, у нас получится осуществить это за тридцать семь долларов и восемьдесят четыре цента? – спросила Присцилла.
– Вот когда вступает в права благотворительность!