– Они были огорчены тем, что у них нет перины?
– Им понравилась кошка или они бы предпочли попугая? – (Сей важный вопрос разрывал школу на части.)
В тот вечер за ужином вся школа, или, по крайней мере, то, что от нее осталось, болтала исключительно о Лавровом коттедже.
Счастье Бабушки и Дедушки волновало их столько же, сколько предстоящие каникулы.
Все шестьдесят четыре девочки в первый же день своего возвращения собирались попить чаю из Бабушкиных шести чашек.
В девять часов Пэтти и Присцилле, вследствие особого разрешения, касающегося отмены отбоя на каникулах, было позволено сопровождать Конни и еще десять ближайших подруг до станции на западный экспресс.
Возвращаясь в опустевшем «катафалке» и по-прежнему переполняемые весельем рождественских прощальных пожеланий, они проезжали мимо Лаврового коттеджа.
– Я надеюсь, что они еще не легли! – сказала Присцилла. – Давайте остановимся и пожелаем им счастливого рождества, просто чтобы убедиться, что им тут нравится.
Мартина без труда убедили остановиться, – во время каникул его дисциплина тоже была не столь строга.
Подойдя к двери, они замешкались при виде идиллии, открывшейся в освещенном окне.
Прерывать ее бурными поздравлениями с праздником казалось все равно что грубо прервать уединение двоих влюбленных.
Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что празднованье новоселья прошло успешно.
Бабушка и Дедушка сидели перед огнем в своих удобных, мягких креслах с красными подушками; лампа отбрасывала свет на их сияющие лица, в то время как они держали друг друга за руки и с улыбкой смотрели в будущее.
Пэтти и Присцилла на цыпочках отошли и снова забрались в «катафалк», несколько отрезвленные и задумчивые.
– Знаешь, – глубокомысленно промолвила Пэтти, – они так довольны, как будто живут во дворце и имеют миллион долларов и автомобиль впридачу!
Не правда ли, забавно, как мало нужно некоторым людям для счастья?
VI.
Серебряные пряжки
– ТРИ недели просидеть взаперти с двумя самыми глупыми девочками в школе…
– Козочка Маккой не так уж плоха, – заметила Конни утешительно.
– Жуткий маленький сорванец в юбке.
– Но ты ведь знаешь, Пэтти, что с ней не соскучишься.
– У нее что ни слово – то сленг и, по-моему, она просто невыносима!
– Ну ладно, во всяком случае, Хэрриет Глэдден…
– Сущий кошмар, и тебе это известно.
С тем же успехом я могу провести рождество на надгробной плите с рыдающим ангелом.
– Она довольно угрюма, – согласилась Присцилла. – Я провела с ней три рождества.
Но все равно, тебе будет весело.
Ты всегда сможешь опаздывать к столу, и Нора позволит тебе готовить леденцы на кухонной плите.
Пэтти с негодованием фыркнула и принялась приводить свою комнату в прежнее состояние после радостной суматохи в связи с рождественским сбором багажа.
Обе подруги помогали ей с молчаливым сочувствием.
В конце концов, не особенно было чем утешить.
Во время каникул школа, лишенная своих обитателей, заменяла домашний очаг.
Присцилла, у которой отец был морским офицером, а вместо дома – странствия, привыкла к такому опыту; но именно в этом году, захватив три новых платья и две новые шляпки, она с радостью намечала погостить у двоюродных сестер в Нью-Йорке!
А Пэтти, чей дом располагался не далее как в двух часах езды в пульмановском вагоне, должна была остаться, поскольку шестилетний Томас Уайатт выбрал сие неподходящее время, чтобы слечь со скарлатиной.
Болезнь протекала в самой легкой форме: мастер Томми сидел в кровати и изучал рождественский подарок – свинцовых солдатиков.
Но остальным членам семьи было не столь уютно.
Одни находились на домашнем карантине, другие ограничили себя пребыванием вне дома.
Судья Уайатт разместился в отеле и телеграфировал Вдовушке оставить Пэтти в «Святой Урсуле» на время праздников.
Бедняжка Пэтти радостно укладывала свой чемодан, когда пришла эта новость; а распаковывая его, она уронила в ящики комода несколько простительных слезинок.
Обычно на каникулы оставалось довольно много народу – девочки, которые жили на Западе или на Юге, либо чьи родители путешествовали за границей или разводились – но в этом году ассортимент был необычайной скудным.
Пэтти осталась одна в Райской Аллее.
Маргарита Маккой из Техаса была «высажена на берег» в конце Южного Коридора, а в распоряжении Хэрриет Глэдден из Ниоткуда была квартира из восемнадцати комнат в Веселом Переулке.
Они и еще четверо учителей – вот и все домочадцы.
Хэрриет Глэдден провела в «Святой Урсуле» пять лет кряду – и учебные семестры, и каникулы – без перерыва.
Она приехала долговязой маленькой двенадцатилетней девочкой, неуклюжим подростком, а теперь была долговязой большой семнадцатилетней девочкой, неуклюжим подростком.
Отец-невидимка, временами упоминаемый в списке, отправлял миссис Трент чеки по почте и кроме этого не подавал никаких признаков жизни.
Бедная Хэрриет была печальным, тихим, заброшенным ребенком и совершенно не к месту в этом бурлящем жизненном водовороте.
Она никогда не получала из дома подарков ни ко дню рождения, ни к рождеству, исключение составляли подарки от лица школы.
В то время как другие девочки поднимали шум по поводу писем, Хэрриет, безмолвная и равнодушная, стояла на заднем плане.