– Юные леди! – умолял рассерженный фотограф. – Не могли бы вы посидеть тихо две секунды?
Из-за вас я испортил три пластинки.
И не перестанет ли хихикать тот монах с краю?
Итак!
Всем внимание.
Пожалуйста, смотрите в отверстие цилиндрической трубки и не шевелитесь, пока я не посчитаю до трех.
Один, два, три… большое спасибо!
Он показным движением извлек пластину и нырнул в темную комнату.
Подошла очередь Пэтти и Конни сниматься, однако Святая Урсула и ее Одиннадцать Тысяч Девственниц потребовали, чтобы предпочтение было оказано им на том основании, что они превосходят числом, и подняли такой шум, что обе цыганки вежливо отошли в сторонку.
Керен Херси в роли Святой Урсулы и одиннадцать маленьких учениц младшего класса «А», каждая из которых олицетворяла Тысячу Девственниц, образовали группу.
Это будет символическая картинка, пояснила Керен.
Когда очередь цыганок подошла во второй раз, Пэтти не повезло: она напоролась на гвоздь и на ее платье спереди появилась треугольная прореха.
Это была слишком большая дыра даже для цыганки, чтобы можно было держаться с достоинством; она удалилась в гримерную и с помощью белой нитки для сметывания сшила рваные края.
Наконец, они предстали в своих грязных лохмотьях самыми последними.
Фотограф был художником и встретил их с благодарным удовольствием.
Остальные явно участвовали в маскараде, эти же были настоящие.
Он снял их танцующими и бредущими по безлюдной вересковой пустоши на фоне полотна с грозными облаками.
Он уже собирался сфотографировать их в лесу, у костра, с подвешенным на трех прутиках кипящим чайником, как Конни внезапно осознала, что вокруг стало очень тихо.
– Где все?
Бегло осмотрев приемную, она вернулась, охваченная ужасом и давясь от смеха.
– Пэтти!
«Катафалк» исчез! А народ в трамвае ждет на углу возле «Марша и Элкинса».
– Ну, гады!
Они знали, что мы здесь. – Пэтти выронила три прутика и стремительно поднялась. – Извините! – крикнула она фотографу, который деловито начищал чайник. – Мы должны догнать его.
– И у нас нет пальто! – завопила Конни. – Мисс Уэдсворт не примет нас в вагон в этой одежде.
– Никуда она не денется, – сказала Пэтти просто. – Она не может бросить нас на углу.
Они шумно сбежали по лестнице, но замешкались на секунду в приятном сумраке дверного проема. Для девических сомнений, тем не менее, не было времени, и они, собравшись с духом, нырнули в толпу, переполнявшую в этот субботний день Мэйн-стрит.
– Ах, мама!
Скорее!
Посмотри на цыганок, – завизжал маленький мальчик, когда они проталкивались мимо.
– Боже мой! – прошептала Конни. – Я словно нахожусь на цирковом параде.
– Живо! – Тяжело дыша, Пэтти взяла ее за руку и побежала. – Трамвай остановился и они садятся… Постойте!
Подождите! – Она бешено затрясла бубном над головой.
На перекрестке им перекрыл дорогу автобус.
Последняя из Одиннадцати Тысяч Девственниц поднялась в салон, даже не обернувшись через плечо; трамвай, небрежно лязгая, укатил прочь и превратился в желтое пятно вдалеке.
Две цыганки стояли на углу и потрясенно взирали друг на друга.
– У меня нет ни цента… а у тебя?
– Ни единого.
– Как же мы доберемся домой?
– Ума не приложу.
Пэтти почувствовала, что кто-то сдавил ее локоть.
Обернувшись, она увидела юного Джона Дрю Доминика Мэрфи, протеже школы и своего близкого знакомого, который рассматривал ее с озорным восхищением.
– Эй, девчонки!
Спойте и станцуйте нам.
– Во всяком случае, наши друзья не узнают нас, – промолвила Конни, извлекая из своего инкогнито возможно большее утешение.
К этому времени собралась довольно большая толпа, которая продолжала быстро увеличиваться.
Чтобы пройти мимо, прохожие были вынуждены обойти улицу стороной.
– У нас не займет много времени, чтобы заработать денег на трамвай, – произнесла Пэтти, и на ее озадаченном лице мелькнула проказливая искорка, – ты бей в бубен, а я станцую матросский хорнпайп.
– Пэтти!
Веди себя прилично. – Чтобы повлиять на свою компаньонку, Конни в кои-то веки обнаружила обескураживающий запас здравого смысла. – Через неделю мы заканчиваем школу.