Правда? – шокировано вопрошали хором новенькие.
– Д-да.
Просто он вроде как завладел ею и забыл отпустить, а мне не хотелось напоминать ему.
– Что он сказал?
– Он сказал, что не может жить без меня.
– А ты что ответила?
– Я сказала, что мне ужасно жаль, но ему придется.
– И что произошло потом?
– Ничего, – вынуждена была признать она. – Полагаю, что-то могло произойти, если бы я приняла его предложение, но как видите, я отказала.
– Но ты была очень молода в то время, – намекнула Эвалина Смит. – Ты уверена, что знала, чего хочешь?
Розали кивнула с видом меланхолического сожаления.
– Да.
Я знала, что не смогу его полюбить, потому что у него… ну, у него был ужасно смешной нос.
Он начинал указывать в одном направлении и вдруг передумывал и указывал в противоположном.
Ее слушательницы предпочли бы, чтобы она опустила эту подробность, но Розали мыслила буквально, и у нее отсутствовал свойственный рассказчику инстинкт утаивания.
– Он спросил, нет ли надежды, что я изменю свое мнение, – прибавила она печально. – Я сказала ему, что я никогда не полюблю его настолько, чтобы выйти за него, но я всегда буду его уважать.
– И что же он ответил?
– Он сказал, что не станет сводить счеты с жизнью.
Установилась глубокая тишина, и Розали глазела на луну, а остальные глазели на Розали.
Обладая волосами, от которых исходил неясный свет, и фиалковыми глазами, она полностью соответствовала их идеалу книжной героини.
Они не помышляли завидовать ей, они просто удивлялись и восхищались.
Она носила титул Королевы Романтики по естественному праву.
Мэй Ван Арсдейл, слушавшая повествование молча, была первой, кто разрушила чары.
Она поднялась, тряхнула волосами, оправила блузку и вежливо подавила зевок.
– Вздор, Розали!
Ты глупая маленькая гусыня, раз суетишься по пустякам. Спокойной ночи, дети.
Я отправляюсь спать.
Она прошествовала к двери, но остановилась на пороге и обронила невзначай. – Мне делали предложение три раза.
При таком lese-majeste у свиты от шока перехватило дыхание.
Пренебрежительное высокомерие новенькой девочки было больше, чем они могли вынести.
– Она противная старуха, и я не верю ни одному ее слову! – решительно объявила Присцилла, целуя на ночь бедную уничтоженную малютку Розали.
Это небольшое непредвиденное осложнение положило начало натянутым отношениям.
Мэй Мертель собрала собственных сторонников, а избранный круг друзей Розали сплотился под знаменем своей королевы.
Они намекнули адептам Мэй, что обе романтические истории качественно в корне отличаются друг от друга.
Возможно, Мэй является героиней нескольких банальных флиртов, тогда как Розали – жертва grande passion.
Она отмечена неизгладимым шрамом, который будет носить до самой смерти.
В пылу преданности они упустили из виду искривленный нос героя и тот общепризнанный факт, что личные чувства Розали не были затронуты.
Однако Мэй утаила свою козырную карту.
Вскоре под покровом секретности стали ходить слухи.
Она была безнадежно влюблена.
Речь шла не о прошлогодних каникулах, а о нынешней пламенной страсти.
Ее соседка по комнате просыпалась посреди ночи от звуков сдавленных рыданий.
У нее не было аппетита – весь стол мог это засвидетельствовать.
В разгаре десерта, даже во время вечеринок с мороженым, она забывала есть и, застыв с ложечкой в руке, пристально глядела в пространство.
Когда ей напоминали, что она сидит за столом, она виновато и торопливо принималась запихивать в рот остатки еды.
Этот факт ее неприятели враждебно комментировали в том духе, что к концу трапезы она всегда приходит в себя, поэтому ест не меньше остальных.
На уроках английского языка в «Святой Урсуле» еженедельно упражнялись в старомодном эпистолярном искусстве.
Девочки писали домой письма, подробно повествующие о школьной жизни.
Они обращались к воображаемым подругам, бабушкам, братьям-студентам колледжа и младшим сестренкам.
Они учились великой тайне литературного могущества – приспосабливать свой стиль к требованиям публики.