Не так ли я в былые годы
Провел в бездействии, в тени Мои счастливейшие дни?
LVI
Цветы, любовь, деревня, праздность, Поля! я предан вам душой.
Всегда я рад заметить разность Между Онегиным и мной,
Чтобы насмешливый читатель Или какой-нибудь издатель
Замысловатой клеветы, Сличая здесь мои черты,
Не повторял потом безбожно, Что намарал я свой портрет,
Как Байрон, гордости поэт, Как будто нам уж невозможно
Писать поэмы о другом, Как только о себе самом.
LVII
Замечу кстати: все поэты — Любви мечтательной друзья.
Бывало, милые предметы Мне снились, и душа моя
Их образ тайный сохранила; Их после муза оживила:
Так я, беспечен, воспевал И деву гор, мой идеал,
И пленниц берегов Салгира.
Теперь от вас, мои друзья,
Вопрос нередко слышу я: «О ком твоя вздыхает лира?
Кому, в толпе ревнивых дев, Ты посвятил ее напев?
LVIII
Чей взор, волнуя вдохновенье, Умильной лаской наградил
Твое задумчивое пенье?
Кого твой стих боготворил?»
И, други, никого, ей-богу!
Любви безумную тревогу
Я безотрадно испытал.
Блажен, кто с нею сочетал
Горячку рифм: он тем удвоил Поэзии священный бред,
Петрарке шествуя вослед, А муки сердца успокоил,
Поймал и славу между тем; Но я, любя, был глуп и нем.
LIX
Прошла любовь, явилась муза, И прояснился темный ум.
Свободен, вновь ищу союза Волшебных звуков, чувств и дум;
Пишу, и сердце не тоскует, Перо, забывшись, не рисует,
Близ неоконченных стихов, Ни женских ножек, ни голов;
Погасший пепел уж не вспыхнет, Я всё грущу; но слез уж нет,
И скоро, скоро бури след В душе моей совсем утихнет:
Тогда-то я начну писать Поэму песен в двадцать пять.
LX
Я думал уж о форме плана И как героя назову;
Покамест моего романа Я кончил первую главу;
Пересмотрел все это строго: Противоречий очень много,
Но их исправить не хочу. Цензуре долг свой заплачу
И журналистам на съеденье Плоды трудов моих отдам:
Иди же к невским берегам, Новорожденное творенье,
И заслужи мне славы дань: Кривые толки, шум и брань!
ГЛАВА ВТОРАЯ
O rus!..
Ноr.
О Русь!