Соседа памятник смиренный, И вздох он пеплу посвятил;
И долго сердцу грустно было.
«Рооr Yorick!16 — молвил он уныло. —
Он на руках меня держал. Как часто в детстве я играл
Его Очаковской медалью! Он Ольгу прочил за меня,
Он говорил: дождусь ли дня?..»
И, полный искренней печалью,
Владимир тут же начертал Ему надгробный мадригал.
XXXVIII
И там же надписью печальной Отца и матери, в слезах,
Почтил он прах патриархальный...
Увы! на жизненных браздах
Мгновенной жатвой поколенья, По тайной воле провиденья,
Восходят, зреют и падут; Другие им вослед идут...
Так наше ветреное племя Растет, волнуется, кипит
И к гробу прадедов теснит. Придет, придет и наше время,
И наши внуки в добрый час Из мира вытеснят и нас!
XXXIX
Покамест упивайтесь ею, Сей легкой жизнию, друзья!
Ее ничтожность разумею И мало к ней привязан я;
Для призраков закрыл я вежды; Но отдаленные надежды
Тревожат сердце иногда: Без неприметного следа
Мне было б грустно мир оставить.
Живу, пишу не для похвал;
Но я бы, кажется, желал Печальный жребий свой прославить,
Чтоб обо мне, как верный друг, Напомнил хоть единый звук.
XL
И чье-нибудь он сердце тронет; И, сохраненная судьбой,
Быть может, в Лете не потонет Строфа, слагаемая мной;
Быть может (лестная надежда!), Укажет будущий невежда
На мой прославленный портрет И молвит: то-то был поэт!
Прими ж мои благодаренья, Поклонник мирных аонид,
О ты, чья память сохранит Мои летучие творенья,
Чья благосклонная рука Потреплет лавры старика!
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Elle etait fille, elle etait amoureuse.
Malfilatre.
I
«Куда?
Уж эти мне поэты!» — Прощай, Онегин, мне пора.
«Я не держу тебя; но где ты Свои проводишь вечера?»
— У Лариных. — «Вот это чудно.
Помилуй! и тебе не трудно Там каждый вечер убивать?» — Нимало. —
«Не могу понять. Отселе вижу, что такое: Во-первых (слушай, прав ли я?),
Простая, русская семья, К гостям усердие большое,
Варенье, вечный разговор Про дождь, про лен, про скотный двор...»
II
— Я тут еще беды не вижу.
«Да скука, вот беда, мой друг».
— Я модный свет ваш ненавижу; Милее мне домашний круг,