Как dandy2 лондонский одет — И наконец увидел свет.
Он по-французски совершенно Мог изъясняться и писал;
Легко мазурку танцевал И кланялся непринужденно;
Чего ж вам больше?
Свет решил, Что он умен и очень мил.
V
Мы все учились понемногу Чему-нибудь и как-нибудь,
Так воспитаньем, слава богу, У нас немудрено блеснуть.
Онегин был по мненью многих (Судей решительных и строгих)
Ученый малый, но педант: Имел он счастливый талант
Без принужденья в разговоре Коснуться до всего слегка,
С ученым видом знатока Хранить молчанье в важном споре
И возбуждать улыбку дам Огнем нежданных эпиграмм.
VI
Латынь из моды вышла ныне: Так, если правду вам сказать,
Он знал довольно по-латыне, Чтоб эпиграфы разбирать,
Потолковать об Ювенале, В конце письма поставить vale,
Да помнил, хоть не без греха, Из Энеиды два стиха.
Он рыться не имел охоты В хронологической пыли
Бытописания земли: Но дней минувших анекдоты
От Ромула до наших дней Хранил он в памяти своей.
VII
Высокой страсти не имея Для звуков жизни не щадить,
Не мог он ямба от хорея, Как мы ни бились, отличить.
Бранил Гомера, Феокрита; Зато читал Адама Смита
И был глубокой эконом, То есть умел судить о том,
Как государство богатеет, И чем живет, и почему
Не нужно золота ему, Когда простой продукт имеет.
Отец понять его не мог И земли отдавал в залог.
VIII
Всего, что знал еще Евгений, Пересказать мне недосуг;
Но в чем он истинный был гений, Что знал он тверже всех наук,
Что было для него измлада И труд, и мука, и отрада,
Что занимало целый день Его тоскующую лень, —
Была наука страсти нежной, Которую воспел Назон,
За что страдальцем кончил он Свой век блестящий и мятежный
В Молдавии, в глуши степей, Вдали Италии своей.
IX
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
X
Как рано мог он лицемерить, Таить надежду, ревновать,
Разуверять, заставить верить, Казаться мрачным, изнывать,
Являться гордым и послушным, Внимательным иль равнодушным!
Как томно был он молчалив, Как пламенно красноречив,
В сердечных письмах как небрежен!
Одним дыша, одно любя,
Как он умел забыть себя!
Как взор его был быстр и нежен,
Стыдлив и дерзок, а порой Блистал послушною слезой!
XI