Страшно перечесть...
Стыдом и страхом замираю...
Но мне порукой ваша честь, И смело ей себя вверяю...
XXXII
Татьяна то вздохнет, то охнет; Письмо дрожит в ее руке; Облатка розовая сохнет На воспаленном языке.
К плечу головушкой склонилась, Сорочка легкая спустилась С ее прелестного плеча...
Но вот уж лунного луча Сиянье гаснет. Там долина Сквозь пар яснеет.
Там поток Засеребрился; там рожок Пастуший будит селянина.
Вот утро: встали все давно, Моей Татьяне все равно.
XXXIII
Она зари не замечает, Сидит с поникшею главой И на письмо не напирает Своей печати вырезной.
Но, дверь тихонько отпирая, Уж ей Филипьевна седая Приносит на подносе чай. «Пора, дитя мое, вставай: Да ты, красавица, готова!
О пташка ранняя моя!
Вечор уж как боялась я!
Да, слава богу, ты здорова!
Тоски ночной и следу нет, Лицо твое как маков цвет».
XXXIV
— Ах! няня, сделай одолженье. — «Изволь, родная, прикажи».
— Не думай... право... подозренье... Но видишь... ах! не откажи. —
«Мой друг, вот бог тебе порука».
— Итак, пошли тихонько внука С запиской этой к О... к тому...
К соседу... да велеть ему, Чтоб он не говорил ни слова, Чтоб он не называл меня... — «Кому же, милая моя?
Я нынче стала бестолкова.
Кругом соседей много есть; Куда мне их и перечесть».
XXXV
— Как недогадлива ты, няня! — «Сердечный друг, уж я стара, Стара; тупеет разум, Таня; А то, бывало, я востра, Бывало, слово барской воли...» — Ах, няня, няня! до того ли?
Что нужды мне в твоем уме? Ты видишь, дело о письме К Онегину. — «Ну, дело, дело.
Не гневайся, душа моя, Ты знаешь, непонятна я...
Да что ж ты снова побледнела?» — Так, няня, право ничего.
Пошли же внука своего.
XXXVI
Но день протек, и нет ответа.
Другой настал: все нет как нет.
Бледна, как тень, с утра одета, Татьяна ждет: когда ж ответ?
Приехал Ольгин обожатель.
«Скажите: где же ваш приятель? — Ему вопрос хозяйки был. — Он что-то нас совсем забыл».
Татьяна, вспыхнув, задрожала. — Сегодня быть он обещал, — Старушке Ленский отвечал, — Да, видно, почта задержала. — Татьяна потупила взор, Как будто слыша злой укор.
XXXVII
Смеркалось; на столе, блистая, Шипел вечерний самовар, Китайский чайник нагревая; Под ним клубился легкий пар.
Разлитый Ольгиной рукою, По чашкам темною струею Уже душистый чай бежал, И сливки мальчик подавал; Татьяна пред окном стояла, На стекла хладные дыша, Задумавшись, моя душа, Прелестным пальчиком писала На отуманенном стекле Заветный вензель О да Е.
XXXVIII
И между тем душа в ней ныла, И слез был полон томный взор.
Вдруг топот!.. кровь ее застыла.
Вот ближе! скачут... и на двор Евгений!
«Ах!» — и легче тени Татьяна прыг в другие сени, С крыльца на двор, и прямо в сад, Летит, летит; взглянуть назад Не смеет; мигом обежала Куртины, мостики, лужок, Аллею к озеру, лесок, Кусты сирен переломала, По цветникам летя к ручью. И, задыхаясь, на скамью
XXXIX
Упала...
«Здесь он! здесь Евгений!
О боже! что подумал он!»
В ней сердце, полное мучений, Хранит надежды темный сон; Она дрожит и жаром пышет,