Да, помню, помню. Где же он? —
«В Москве, живет у Симеона; Меня в сочельник навестил; Недавно сына он женил.
ХLII
А тот... но после всё расскажем, Не правда ль?
Всей ее родне
Мы Таню завтра же покажем.
Жаль, разъезжать нет мочи мне;
Едва, едва таскаю ноги.
Но вы замучены с дороги;
Пойдемте вместе отдохнуть...
Ох, силы нет... устала грудь...
Мне тяжела теперь и радость, Не только грусть... душа моя,
Уж никуда не годна я...
Под старость жизнь такая гадость...»
И тут, совсем утомлена, В слезах раскашлялась она.
XLIII
Больной и ласки и веселье Татьяну трогают; но ей
Нехорошо на новоселье, Привыкшей к горнице своей.
Под занавескою шелковой Не спится ей в постеле новой,
И ранний звон колоколов, Предтеча утренних трудов,
Ее с постели подымает.
Садится Таня у окна.
Редеет сумрак; но она Своих полей не различает:
Пред нею незнакомый двор, Конюшня, кухня и забор.
XLIV
И вот: по родственным обедам Развозят Таню каждый день
Представить бабушкам и дедам Ее рассеянную лень.
Родне, прибывшей издалеча, Повсюду ласковая встреча,
И восклицанья, и хлеб-соль.
«Как Таня выросла!
Давно ль
Я, кажется, тебя крестила?
А я так на руки брала!
А я так за уши драла!
А я так пряником кормила!»
И хором бабушки твердят: «Как наши годы-то летят!»
XLV
Но в них не видно перемены; Всё в них на старый образец:
У тетушки княжны Елены Все тот же тюлевый чепец;
Все белится Лукерья Львовна, Все то же лжет Любовь Петровна,
Иван Петрович так же глуп, Семен Петрович так же скуп,
У Пелагеи Николавны Все тот же друг мосьё Финмуш,
И тот же шпиц, и тот же муж; А он, все клуба член исправный,
Все так же смирен, так же глух И так же ест и пьет за двух.
XLVI
Их дочки Таню обнимают.
Младые грации Москвы
Сначала молча озирают Татьяну с ног до головы;
Ее находят что-то странной, Провинциальной и жеманной,
И что-то бледной и худой, А впрочем очень недурной;