Хоть он глядел нельзя прилежней, Но и следов Татьяны прежней
Не мог Онегин обрести.
С ней речь хотел он завести
И — и не мог.
Она спросила, Давно ль он здесь, откуда он
И не из их ли уж сторон?
Потом к супругу обратила
Усталый взгляд; скользнула вон...
И недвижим остался он.
XX
Ужель та самая Татьяна, Которой он наедине,
В начале нашего романа, В глухой, далекой стороне,
В благом пылу нравоученья, Читал когда-то наставленья,
Та, от которой он хранит Письмо, где сердце говорит,
Где всё наруже, всё на воле, Та девочка... иль это сон?..
Та девочка, которой он Пренебрегал в смиренной доле,
Ужели с ним сейчас была Так равнодушна, так смела?
XXI
Он оставляет раут тесный, Домой задумчив едет он;
Мечтой то грустной, то прелестной Его встревожен поздний сон.
Проснулся он; ему приносят Письмо: князь N покорно просит
Его на вечер.
«Боже! к ней!..
О буду, буду!» и скорей
Марает он ответ учтивый.
Что с ним? в каком он странном сне!
Что шевельнулось в глубине Души холодной и ленивой?
Досада? суетность? иль вновь Забота юности — любовь?
XXII
Онегин вновь часы считает, Вновь не дождется дню конца.
Но десять бьет; он выезжает, Он полетел, он у крыльца,
Он с трепетом к княгине входит; Татьяну он одну находит,
И вместе несколько минут Они сидят.
Слова нейдут
Из уст Онегина.
Угрюмый, Неловкий, он едва-едва
Ей отвечает.
Голова Его полна упрямой думой.
Упрямо смотрит он: она Сидит покойна и вольна.
XXIII
Приходит муж.
Он прерывает Сей неприятный tete-a-tete;
С Онегиным он вспоминает Проказы, шутки прежних лет.
Они смеются. Входят гости.
Вот крупной солью светской злости
Стал оживляться разговор; Перед хозяйкой легкий вздор
Сверкал без глупого жеманства, И прерывал его меж тем
Разумный толк без пошлых тем, Без вечных истин, без педантства,
И не пугал ничьих ушей Свободной живостью своей.
XXIV