Тут был, однако, цвет столицы, И знать, и моды образцы,
Везде встречаемые лицы, Необходимые глупцы;
Тут были дамы пожилые В чепцах и в розах, с виду злые;
Тут было несколько девиц, Не улыбающихся лиц;
Тут был посланник, говоривший О государственных делах;
Тут был в душистых сединах Старик, по-старому шутивший:
Отменно тонко и умно, Что нынче несколько смешно.
XXV
Тут был на эпиграммы падкий, На всё сердитый господин:
На чай хозяйский слишком сладкий, На плоскость дам, на тон мужчин,
На толки про роман туманный, На вензель, двум сестрицам данный,
На ложь журналов, на войну, На снег и на свою жену. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . XXVI Тут был Проласов, заслуживший Известность низостью души, Во всех альбомах притупивший, St.-Рriest, твои карандаши; В дверях другой диктатор бальный Стоял картинкою журнальной, Румян, как вербный херувим, Затянут, нем и недвижим, И путешественник залётный, Перекрахмаленный нахал, В гостях улыбку возбуждал Своей осанкою заботной, И молча обмененный взор Ему был общий приговор. XXVII Но мой Онегин вечер целый Татьяной занят был одной, Не этой девочкой несмелой, Влюбленной, бедной и простой,
Но равнодушною княгиней, Но неприступною богиней Роскошной, царственной Невы.
О люди! все похожи вы На прародительницу Эву: Что вам дано, то не влечет,
Вас непрестанно змий зовет К себе, к таинственному древу; Запретный плод вам подавай: А без того вам рай не рай.
XXVIII
Как изменилася Татьяна!
Как твердо в роль свою вошла!
Как утеснительного сана Приемы скоро приняла!
Кто б смел искать девчонки нежной В сей величавой, в сей небрежной
Законодательнице зал?
И он ей сердце волновал!
Об нем она во мраке ночи, Пока Морфей не прилетит,
Бывало, девственно грустит, К луне подъемлет томны очи,
Мечтая с ним когда-нибудь Свершить смиренный жизни путь!
XXIX
Любви все возрасты покорны; Но юным, девственным сердцам
Ее порывы благотворны, Как бури вешние полям:
В дожде страстей они свежеют, И обновляются, и зреют —
И жизнь могущая дает И пышный цвет и сладкий плод.
Но в возраст поздний и бесплодный, На повороте наших лет,
Печален страсти мертвой след: Так бури осени холодной
В болото обращают луг И обнажают лес вокруг.
XXX
Сомненья нет: увы! Евгений В Татьяну как дитя влюблен;
В тоске любовных помышлений И день и ночь проводит он.
Ума не внемля строгим пеням, К ее крыльцу, стеклянным сеням
Он подъезжает каждый день; За ней он гонится как тень;
Он счастлив, если ей накинет Боа пушистый на плечо,
Или коснется горячо Ее руки, или раздвинет
Пред нею пестрый полк ливрей, Или платок подымет ей.
XXXI
Она его не замечает, Как он ни бейся, хоть умри.
Свободно дома принимает, В гостях с ним молвит слова три,
Порой одним поклоном встретит, Порою вовсе не заметит:
Кокетства в ней ни капли нет — Его не терпит высший свет.
Бледнеть Онегин начинает: Ей иль не видно, иль не жаль;
Онегин сохнет — и едва ль Уж не чахоткою страдает.
Все шлют Онегина к врачам, Те хором шлют его к водам.
XXXII