Проснулся утра шум приятный.
Открыты ставни; трубный дым
Столбом восходит голубым, И хлебник, немец аккуратный,
В бумажном колпаке, не раз Уж отворял свой васисдас.
XXXVI
Но, шумом бала утомленный И утро в полночь обратя,
Спокойно спит в тени блаженной Забав и роскоши дитя.
Проснется за полдень, и снова До утра жизнь его готова,
Однообразна и пестра. И завтра то же, что вчера.
Но был ли счастлив мой Евгений, Свободный, в цвете лучших лет,
Среди блистательных побед, Среди вседневных наслаждений?
Вотще ли был он средь пиров Неосторожен и здоров?
XXXVII
Нет: рано чувства в нем остыли; Ему наскучил света шум;
Красавицы не долго были Предмет его привычных дум;
Измены утомить успели; Друзья и дружба надоели,
Затем, что не всегда же мог Beef-stеаks и страсбургский пирог
Шампанской обливать бутылкой И сыпать острые слова,
Когда болела голова; И хоть он был повеса пылкой,
Но разлюбил он наконец И брань, и саблю, и свинец.
XXXVIII
Недуг, которого причину Давно бы отыскать пора,
Подобный английскому сплину, Короче: русская хандра
Им овладела понемногу; Он застрелиться, слава богу,
Попробовать не захотел, Но к жизни вовсе охладел.
Как Child-Harold, угрюмый, томный В гостиных появлялся он;
Ни сплетни света, ни бостон, Ни милый взгляд, ни вздох нескромный,
Ничто не трогало его, Не замечал он ничего.
XXXIX. ХL. ХLI . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
ХLII
Причудницы большого света!
Всех прежде вас оставил он;
И правда то, что в наши лета Довольно скучен высший тон;
Хоть, может быть, иная дама Толкует Сея и Бентама,
Но вообще их разговор Несносный, хоть невинный вздор;
К тому ж они так непорочны, Так величавы, так умны,
Так благочестия полны, Так осмотрительны, так точны,
Так неприступны для мужчин, Что вид их уж рождает сплин7.
XLIII
И вы, красотки молодые, Которых позднею порой
Уносят дрожки удалые По петербургской мостовой,
И вас покинул мой Евгений.
Отступник бурных наслаждений,
Онегин дома заперся, Зевая, за перо взялся,
Хотел писать — но труд упорный Ему был тошен; ничего
Не вышло из пера его, И не попал он в цех задорный
Людей, о коих не сужу, Затем, что к ним принадлежу.
ХLIV
И снова, преданный безделью, Томясь душевной пустотой,
Уселся он — с похвальной целью Себе присвоить ум чужой;