Если остальные лидеры партии не проявят великодушия, как и полагал Молленхауэр, то Стинеру, конечно, не миновать разоблачения, ареста, суда, конфискации имущества и, возможно, даже тюрьмы. Правда, когда волна общественного негодования несколько схлынет, можно будет добиться от губернатора смягчения приговора.
Было ли здесь налицо преступное соучастие Каупервуда — этим Молленхауэр не интересовался.
Сто против одного — что нет.
Этот человек достаточно хитер и осторожен.
Впрочем, если представится возможность выгородить казначея, свалив вину на Каупервуда, и таким образом снять пятно с партии, Молленхауэр, конечно, не станет возражать.
Но сначала нужно разузнать подробнее историю взаимоотношений этого биржевика со Стинером и попутно прибрать к рукам все, чем тот успел поживиться на посту казначея.
Войдя к Молленхауэру, Стинер окончательно обессилел и упал в кресло.
Мозг его отказывался работать, нервы сдали, страх окончательно завладел им.
— Что скажете, мистер Стинер? — внушительным тоном спросил Молленхауэр, притворяясь, будто не знает, что привело к нему казначея.
— Я пришел поговорить относительно ссуд, предоставленных мною мистеру Каупервуду.
— А в чем, собственно, дело?
— Он должен мне или, вернее, городскому казначейству пятьсот тысяч долларов. Насколько мне известно, ему грозит банкротство, и в таком случае он не сможет вернуть эти деньги.
— Кто вам сказал, что ему грозит банкротство?
— Мистер Сэнгстек, а позднее мистер Каупервуд и сам заезжал ко мне.
Он объяснил, что во избежание краха ему необходимо раздобыть еще денег. И просил у меня дополнительно триста тысяч долларов.
Уверял, что эта сумма нужна ему во что бы то ни стало.
— Вот это здорово! — воскликнул Молленхауэр, разыгрывая крайнее изумление.
— Но вы, надо думать, не согласились.
У вас и без того хватит неприятностей.
Если он пожелает знать, почему вы ему отказываете, направьте его ко мне.
И не давайте ему больше ни единого доллара.
В противном случае, если дело дойдет до суда, вам не будет пощады.
Я и так не знаю, что можно для вас сделать.
Но если вы не станете больше ссужать его деньгами, мы, возможно, что-нибудь придумаем.
Не ручаюсь, конечно, но попытаемся. Только смотрите: чтобы ни один доллар больше не утек из казначейства на продолжение этого темного дела.
Оно и без того имеет достаточно неприглядный вид.
Молленхауэр вперил в Стинера предостерегающий взгляд.
Тот, измученный и разбитый, уловив в словах своего покровителя слабый намек на милосердие, соскользнул с кресла и упал перед ним на колени, воздевая руки, как молящийся перед распятием.
— О мистер Молленхауэр, — бормотал он, задыхаясь и всхлипывая, — поверьте, я не хотел сделать ничего дурного!
Стробик и Уайкрофт уверяли меня, что это вполне законно.
Вы сами направили меня к Каупервуду.
Я делал только то, что делали другие, — так по крайней мере мне казалось.
Мистер Боуд, мой предшественник, поступал точно так же: он вел эти дела через фирму «Тай и К°».
У меня жена и четверо детей, мистер Молленхауэр.
Моему младшему только семь лет.
Подумайте о них, мистер Молленхауэр!
Подумайте, что означает для них мой арест!
Я не хочу попасть в тюрьму!
Я не думал, что поступаю незаконно, честное слово, не думал.
Я отдам все, что у меня есть.
Возьмите мои акции, и дома, и земельные участки, все; все, только выручите меня из беды!
Не дайте им посадить меня за решетку.
Толстые побелевшие губы казначея судорожно подергивались, горячие слезы струились по его лицу, только что бледному, а теперь багровому.
Зрелище почти неправдоподобное, но, к сожалению, не столь уж редкое, когда приоткрывается завеса над жизнью титанов финансового и политического мира!
Молленхауэр смотрел на него спокойно и задумчиво.
Он часто видел перед собою слабых людей, не более бесчестных, чем он сам, но лишенных его ума и мужества, и они точно так же молили его — не обязательно на коленях, но все равно это были люди со сломленной волей и духом.
Жизнь, в представлении этого человека с богатым и сложным житейским опытом, была безнадежно запутанным клубком.
Что прикажете делать с так называемой моралью и нравственными заповедями?
Этот Стинер считает себя бесчестным человеком, а его, Молленхауэра, честным.
Вот он кается перед ним в своих преступлениях и взывает к нему, словно к праведнику или святому.