Хуже всего, что тогда откроются его махинации с городским казначейством и выйдет не только общественный, но и политический скандал.
Самая большая из всех опасностей, грозящих ему, — это обвинение в соучастии, если не юридическом, то моральном, при расхищении городских средств.
Его соперники немало поусердствуют, чтобы раздуть дело!
Конечно, он и после банкротства сумеет постепенно встать на ноги, но это будет очень нелегко!
А отец!..
Его тоже не пощадят.
Возможно, он будет вынужден уйти с поста директора банка.
Вот какие мысли одолевали Каупервуда, когда в его кабинет вошел конторский рассыльный и доложил об Эйлин Батлер и Альберте Стайерсе, приехавшем почти одновременно с нею.
— Проси мисс Батлер, — сказал Каупервуд, вставая.
— Мистеру Стайерсу предложи подождать.
Эйлин вошла быстрыми, решительными шагами.
Эффектный золотисто-коричневый костюм с темно-красными пуговками подчеркивал красоту ее фигуры.
На голову она сегодня надела маленькую коричневую шляпку с длинным пером, которая, по ее убеждению, очень шла к ней; шею охватывала тройная нитка золотых бус.
Руки ее, как обычно, были затянуты в перчатки, маленькие ноги обуты в изящные башмачки.
Выражение глаз у нее было какое-то ребячески-печальное, что она, впрочем, всячески старалась скрыть.
— Любимый мой! — воскликнула она, протягивая руки к Фрэнку. — Что случилось?
Мне так хотелось вчера вечером обо всем расспросить тебя!
Неужели правда, что тебе грозит банкротство?
Отец и Оуэн говорили об этом вчера.
— Что именно они говорили? — спросил Каупервуд, обнимая ее и спокойно вглядываясь в ее тревожные глаза.
— Ах, ты знаешь, папа очень зол на тебя!
Он подозревает нас.
Кто-то написал ему анонимное письмо.
Вчера он подверг меня форменному допросу, но из этого ничего не вышло.
Я все отрицала.
Я уже два раза приходила сюда сегодня утром, но тебя не было.
Я гак боялась, что отец увидит тебя раньше и ты проговоришься.
— Я, Эйлин?
— Нет, конечно, нет!
Я этого не думала.
Впрочем, я и сама не знаю, что я думала.
Мой милый, я в такой тревоге!
Я всю ночь не спала.
Я считала себя более сильной, но в душе так беспокоилась за тебя!
Знаешь, что он сделал: посадил меня в кресло возле своего стола, прямо напротив окошка, чтобы лучше видеть мое лицо, и показал мне это письмо.
В первую минуту я опешила и теперь даже не знаю, что и как отвечала ему.
— Что же ты все-таки сказала?
— Кажется, я сказала:
«Какое бесстыдство!
Это ложь!»
Но сказала не сразу.
Сердце у меня стучало, как кузнечный молот.
Боюсь, что он все понял по моему лицу.
У меня даже дыхание перехватило.
— Твой отец умный человек, — заметил Каупервуд.
— Он знает жизнь.
Теперь ты видишь, в каком мы трудном положении.
Еще слава богу, что он показал тебе письмо, а не вздумал следить за домом.
На это ему, верно, было слишком тяжело решиться.
А теперь он ничего не может доказать.