Но он все знает, его не обманешь!
— Почему ты думаешь, что он знает?
— Я вчера виделся с ним.
— Он что-нибудь говорил тебе?
— Нет. Но я видел его лицо: с меня было достаточно того, как он смотрел на меня.
— Милый мой!
Мне ведь очень жаль и отца!
— Разумеется.
Мне тоже.
Впрочем, теперь уже поздно.
Об этом надо было думать раньше.
— Но я тебя так люблю!
Ох, дорогой мой, он мне этого никогда не простит!
Он меня обожает.
Он не должен знать!
Я ни в чем не признаюсь!
Но… О боже, боже!
Она прижала руки к груди, а Каупервуд смотрел ей в глаза, стараясь ее успокоить.
Веки Эйлин дрожали, губы подергивались.
Ей было больно за отца, за себя, за Фрэнка.
Глядя на нее, Каупервуд представлял себе всю силу родительской любви Батлера, а также всю силу и опасность гнева старого подрядчика.
Сколько же разных обстоятельств тут переплеталось и как трагически могло все это кончиться!
— Полно, полно! — сказал он. — Теперь уж делу не поможешь.
Где же моя сильная, смелая Эйлин?
Я считал тебя мужественной.
Неужели я ошибся?
А сейчас мне так нужно, чтобы ты была храброй.
— Правда?
— Еще бы!
— У тебя большие неприятности?
— Меня, по-видимому, ожидает банкротство, дорогая.
— Не может быть!
— Да, девочка!
Я загнан в тупик.
И пока не вижу выхода.
Я жду сейчас отца и Стеджера, моего юриста.
Тебе нельзя здесь оставаться, моя прелесть.
Твой отец тоже может в любую минуту зайти сюда.
Мы должны где-нибудь встретиться завтра, скажем, во второй половине дня.
Ты знаешь Индейскую скалу на берегу Уиссахикона?
— Знаю.
— Можешь быть там завтра в четыре?
— Могу.
— Смотри только, не следят ли за тобой.
Если я не приду до половины пятого, не жди меня.
Это будет значить, что я подозреваю слежку.
Впрочем, бояться нечего, надо только соблюдать осторожность.
А теперь иди, моя родная!
В доме 931 нам уже нельзя бывать.
Придется подыскать что-нибудь другое.